Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Проза о Ленине | В.И. Ленин в литературе

Коптелов Афанасий Лазаревич | Возгорится пламя. Глава 5.

Глава пятая

1

Поседела от раннего снега северная тайга.

Нещадный ветер осыпал с лиственниц оранжевую хвою, обдирал с берез золотые листья и кидал в студеные воды Енисея, наполовину покрывшегося ледяным «салом».

Пароход «Модест» возвращался из последнего рейса, устало тянул за собой две баржи, груженные рыбой.

Пассажиры опасливо посматривали на реку: довезут ли их до Красноярска? Того и гляди — загустеет лед, и пароход, обломав деревянные плицы, беспомощно уткнется в берег.

Впереди с обеих сторон подступили горы. У подхода к ним — Казачинский порог, самый опасный на всем пути. Его не так-то просто одолеть. Да еще с двумя баржами. Немало посудин крупнее «Модеста» Енисей поопрокидывал там с пробитыми бортами. Немало панихид справили попы в церкви села Казачинского...

С верхней палубы тревожно посматривал на берег Лепешинский.

Три часа назад он поднялся на борт парохода, занял место в общей каюте третьего класса, расположенной в корме. Грузчики внесли его багаж: сундук и сверток с пожитками да два ящика с книгами, журналами и рукописями. Среди его бумаг была большая связка писем от Глеба Кржижановского, Василия Старкова и Анатолия Ванеева. Были и письма Оли. Были бережно хранимые записочки, переданные ею в одиночную камеру петербургской «предварилки» еще в ту пору, когда она ходила к нему на свидания как «невеста», подысканная подпольным Красным Крестом. Те записочки — ценнее всего.

«Как она одна там, на новом месте? — думал теперь Лепешинский, прогуливаясь по палубе скрипевшего от натуги «Модеста». — Здорова ли? Ждет меня не дождется. Написала, чтобы я взял на дорогу провизии на шесть дней. Заботливая! Надеется, что приеду до зазимка. А если придется задержаться мне в Красноярске, то денег, говорит, можно занять у Красикова. Не забыла посоветовать!.. А я, пожалуй, успею...»

Он тревожился потому, что первые роды у Оли были злополучными, — недоношенный мальчик родился мертвеньким. «А что нынче готовит им судьба?..»

Баржи причалили к пустынному берегу. Значит, близок Казачинский порог.

Пантелеймон прошел на нос. Даль скрывали высокие скалистые горы, стиснувшие реку каменными челюстями. Вырвавшись из теснины, Енисей неистово буянил на крутом сливе. Всю долину заполнил шум и плеск.

Острые подводные камни, как клыки чудовища, вспарывали реку. Тугие струи извивались между ними и, несмотря на тяжелое ледяное «сало», покрывались шапками пены.

Пока «Модест» ждал очереди на проход через порог, подошел заморский «Scotland» и встал на якорь. Подошел «Минусинец» с баржей и тоже встал. До темноты они едва ли успеют пройти вверх, скорее всего заночуют тут.

К «Модесту» спустился буксирный пароход «Николай», прозванный казачинским бурлаком, и подал трос. Тотчас же на семафорном столбе появился знак: проход разрешен. Оба парохода протяжно загудели и, едва преодолевая бурное течение, двинулись друг за другом к узкому проходу, пробитому среди камней. Позади тянулась баржа.

А навстречу с гигантской силой и скоростью мчалась неукротимая река, пятнистая ото льда. По скалистой лестнице вода падала со ступеньки на ступеньку, и студеные брызги утолщали на берегах ледяную броню.

Машины обоих пароходов работали изо всех сил, но, только присмотревшись к ближним камням, можно было заметить, что они все же продвигаются вершок за вершком.

Вошли в борозду шириной каких-нибудь восемь сажен. «Модеста» качало, как на штормовой волне. Временами нос его зарывался в пенистую воду, а брызги, тяжелые от «сала», взлетали до второй палубы.

«Как между Сциллой и Харибдой», — припомнил Лепешинский скитания Одиссея.

Трос, натянутый до предела, дрожал над водой. Если он, не дай бог, порвется... От «Модеста» и баржи останутся одни щепки.

Через час опасность миновала: пароход-бурлак помог выбраться всему возу на глубоководье спокойного верхнего плеса.

Там «Модест» оставил баржу и, развернувшись, пошел за второй. Вниз по течению мчался быстрее скорого поезда. Мелькали деревья на берегу, мелькали огромные валуны, торчавшие из воды, сливались в скалистые гряды.

Но вот борозда фарватера круто уклонилась вправо. На неловком повороте что-то хрустнуло, — порвалась рулевая цепь, — и пароход, накрениваясь, вышел из повиновения, повернулся поперек реки. Пронзительно завыл гудок, извещая о беде.

Чтобы попытаться снова войти в борозду, капитан дал задний ход, но Енисей, играя суденышком, принялся кидать его, как щепку, со струи на струю и, разъярившись, с размаху ударил о большущий камень недалеко от левого берега. Все закачалось, затрещало. Корму будто отрубило топором, и она понеслась вниз по течению, подобно половинке скорлупы ореха. Из машинного отделения вывалился полуголый кочегар, докрасна разогревшийся у топки, и, разгребая шугу, пробивался к береговой отмели. Какой-то парень, едва успев ухватиться за доску, скрылся в бурунах. Поплыли сундуки и корзины. Поплыли ящики с книгами и рукописями Лепешинского... Он махнул рукой, — выбраться бы самому из беды.

В трюм хлынула вода.

Не взорвался бы котел... Успеть бы за борт... Может, вынесет на мелкое место.

По нижней палубе с грохотом покатились от борта к борту бочки с рыбой, и пароход повалился на бок.

Хозяин бочек, тучный бородач, упал на колени и, вскинув руки к небу, плаксиво завопил:

— Микола-батюшко!.. Вызволи, святой угодник!

Из каюты первого класса на четвереньках выполз жандармский полковник в синем мундире и умолял всполошенно бегавших людей:

— Помогите! Ну, кто-нибудь... Дайте руку!

А впереди у борта металась женщина с младенцем на руках. У нее растрепались волосы на ветру, широко открыты безумные глаза. Еще секунда, и она уронит кричащего ребенка в реку или вместе с ним свалится за борт.

Мелькнула в сознании Оля: «Доведется ли снова вместе?..»

И Пантелеймон Николаевич, пробежав мимо жандармского полковника, крикнул женщине:

— Стойте! — Выхватил у нее ребенка. — Я ловчее вас.

Прижимая его левой рукой к груди, правой придерживаясь за поручень, побежал возле борта.

Камень, о который разбился «Модест», уже облепили пассажиры. Сорвавшиеся вниз, стоя по пояс в ледяной воде, уцепились за его щербатые бока.

Младенец пронзительно вскрикивал. Казалось, вот-вот задохнется у груди Лепешинского.

Мать с отчаянным визгом бежала за ним...

2

...Месяцем раньше Лепешинский провожал на пароход жену.

Им не хотелось еще одну зиму жить на севере. К тому же они опасались, что местный полицейский заседатель, взяточник и держиморда, разгневанный на то, что с ним не захотели «играть в картишки», может в очередном доносе обвинить «в нелегальном общении с местным населением». Тогда не миновать жестокой кары. И у них возник план: Ольга поищет себе службу где-нибудь в южных волостях, а потом Пантелеймон будет просить разрешения отбыть там последний год ссылки. План удался, — знакомый врач подыскал для молодой фельдшерицы вакантное место в селе Курагино, у подножия Восточных Саян.

Вспоминая о первых злосчастных родах и опасаясь неожиданностей в далеком пути, Ольга пригласила себе в помощницы пятнадцатилетнюю девушку Лену Урбанович, дочь поляка, сосланного еще в 1865 году за изготовление фальшивых паспортов для участников восстания. Родители сказали:

— Увозите далеко, так берите ее в дочери.

Начались сборы в дорогу.

Ольга уложила все вещички в чемодан. На дно запрятала портреты Карла Маркса, Николая Чернышевского и Софьи Перовской, написанные и подаренные Пантелеймоном ко дню их свадьбы.

Пантелеймон подал жене карту:

— Вот посмотри: Курагино не так уж далеко от Шушенского. И в оба эти села дорога — через Минусинск.

Может, тебе удастся повидаться с Ульяновым. Поклон ему нижайший!

На проводы собралась вся колония ссыльных — коммуна, целый год питавшаяся совместно.

— Оленька! Милая! — говорила за ужином Лирочка Якубова. — Развалится у нас общий стол с твоим отъездом. Ты всех тормошила. И огурцов на зиму насолили, и грибов, и капусту вырастили, и картошки накопали...

— И сена накосили, — в тон ей добавил один из друзей.

— Посмотрела бы я, как вы станете доить корову! — усмехнулась Лирочка. — Остается нас две женщины. Через день доить да стряпать — невмоготу.

— Как-нибудь обойдетесь, привыкнете.

— Без тебя, Оленька, квашня без дрожжей. Я такой хлеб выпеку, что все зубы поломают.

Пришли деревенские парни и девушки, за один год полюбившие певческие вечеринки; принесли медового пива.

Зная, что по улице похаживает стражник, провожане запели безобидное: «Что так скучно, что так грустно...»

Утром все ссыльные и деревенские хористы собрались на обрывистом берегу, где пришвартовался пароход. Из всех домов вышли бабы проводить беспокойную лекарку. И белые платочки, словно зимние куропатки, взлетали над толпой, пока пароход не скрылся за островом, мохнатым от зарослей тальника и черемухи.

3

В то же самое время Ульянов получил долгожданный ответ на свое прошение: губернатор разрешил приехать в Красноярск на неделю для лечения зубов.

Зубы уже давненько не беспокоили Владимира Ильича, но от такой поездки он не мог отказаться. Дело оставалось только за деньгами.

Надя сказала, что можно занять у матери, — Елизавета Васильевна сэкономила свою девятирублевую пенсию за несколько месяцев.

Теща охотно одолжила деньги. И такую сумму, что хватит не только на поездку, но и на необходимые покупки, и даже на подарки для здешних друзей.

— Надюша, запиши на бумажку, — попросил Владимир, стоя у конторки, на которой была раскрыта рукопись «Рынков». — Детям Проминских — игрушки. Миняю — лошадь. Я обещал.

— Коньки. Себе и мне. И, я думаю, маме тоже.

— Конечно, — согласился Владимир и, что-то проверяя в рукописи, начал пересчитывать на счетах. — Запиши все, что нужно.

— Две шапки. Тебе и мне, — продолжала Надя, делая пометку на листке. — Полотна белого и серого. Себе на рубахи. Хорошо бы тулуп.

— Да, и тулуп.

— Проминским для Брониславы ткани на кофточку, — подсказала Елизавета Васильевна из соседней комнаты. — Девушка взрослая, а здесь обносилась. И ей надо поинтереснее.

— В этом я ничего не понимаю, — улыбнулся Владимир, не отрываясь от работы. — Ты, Надюша, запиши, какой ткани и сколько покупать, если знаешь. Впрочем, уточним. Елизавета Васильевна, сколько нужно фунтов Брониславе на кофточку?Теща, стоя на пороге, так расхохоталась, что у нее заколыхался подбородок. Надя положила карандаш:

— Володенька-а!.. Как ты спрашиваешь?!

— А что я сказал смешного? Я говорю: не разбираюсь в таких покупках.

— Ты спросил: «Сколько фунтов на кофточку?» Зарапортовался, милый!

— В самом деле?! Это оттого, что у меня тут, — кивнул на рукопись, — речь идет как раз о фунтах. А голове действительно необходим отдых. Ты, Надюша, записала все? Пойдем в бор, погуляем. Проветримся. Денек сегодня чудный...

Они дошли до озера Бутаково.

Долбленые тополевые лодки-обласки, черные, как гагары, сонно уткнулись в берег. Рыбаков не было — все убирали хлеб в полях. А охотников уже ничто не привлекало сюда, — утиные выводки улетели, пролетные стаи еще не появились, и синее озеро, окруженное желтыми — от первых заморозков — камышами, дремало в тишине. И небо над ним казалось усталым и дремотным.

Владимир поднял золотистый листок березы и сухой палочкой, словно иглой, прикрепил к шершавому стволу сосны.

— Это, Надюша, для твоих первых упражнений. — Достал револьвер и подал недоумевающей жене. — Держи.

— Зачем, Володя? Стрельба — дело не женское.

— Да? Ты так думаешь? По глазам вижу, что уже отказываешься от своих слов. И правильно делаешь. Для революционеров, Надюша, нет деления на женское и мужское дело, — все должны, все обязаны уметь стрелять. И стрелять метко, как говорят — в яблоко. Помнишь, Вильгельм Телль? А у нас вместо яблока — березовый лист. По размеру примерно такой же.

— Наши женщины прежде всего революционные сестры милосердия. Перевязывать раненых...

— Не только. В Лувре я видел картину великого Делакруа «Свобода, ведущая народ на баррикаду». Художник написал по свежим следам боев. В правой руке отважной француженки, выписанной великолепно и одухотворенно, развивается национальный флаг, а левой она сжимает винтовку. И это отлично! Не только знаменем — винтовкой Свобода воодушевляет наступающих, зовет вперед. И рабочего, и студента в котелке, и маленького парижского га-мена — будущего Гавроша из романа Виктора Гюго. Очень хорошо! И, когда я смотрел на эту изумительную картину, мне весь флаг казался красным, представились баррикадные бои Парижской коммуны.

Коммуна!.. Надя любила слушать, когда муж говорил о местах боев во французской столице. Он рассказывал горячо и с такими деталями, будто сам находился среди коммунаров: там-то была особенно жестокая схватка, там-то отличился такой-то. Слушая его, она ясно представляла себе и заседания Коммуны в ратуше, и свержение Вандомской колонны, и залитые кровью улицы, и багровую Сену, и кладбище Пер-Лашез. Не зря Володя съездил в Париж!..

Однажды спросила: «Баррикады неизбежны?» Он ответил: «Думаю, что да. Буржуазия, по всей вероятности, не сделает пролетариату мирной уступки, а в решительный момент прибегнет к оружию для защиты своих привилегий. Тогда рабочему классу не останется другого пути, кроме революции». И Володя прав: умение стрелять может пригодиться каждому революционеру.

Он напомнил:

— Однако пора — за дело! Стань вот так. Клади револьвер на согнутую левую руку.

— Да ты, Володя, сначала сам.

— Хорошо. Смотри: нажимаю гашетку, курок взводится, барабан с патронами поворачивается...

Щелкнул выстрел — листок не шелохнулся.

Осмотрев сосну, заметили царапину сбоку ствола.

— Определенно не Вильгельм Телль! — рассмеялась Надя.

— У меня ведь тоже нет практики. Но все-таки попал. Теперь — ты. Целься спокойно. Так. Нажимай плавно, без рывка.

Они стреляли поочередно, пока были патроны в барабане. Потом прислушались: нигде ни души. Наполнили барабан патронами и опять стали стрелять.

После одного из выстрелов Надежды листок упал. Они подбежали одновременно.

— Почти в середину! — отметил Владимир, отдавая листок жене. — Бери на память! И револьвер остается тебе. Теперь, в случае чего, ты стрелять умеешь.

— Зачем? Никакого случая, Володя, не будет. Нас с мамой никто не тронет.

— Я уже просил Оскара...

— Ну, какой ты, право беспокойный!

— Он согласился наведываться к вам. Так мне будет спокойнее. И еще спокойнее оттого, что у тебя — оружие и что ты уже научилась пользоваться им. Держи. Спрячь в свою сумку.

В ту ночь Владимир долго думал о предстоящих встречах, вспоминал вопросы, возникшие во время работы над «Рынками», — ответы на них надеялся найти в книгах библиофила Юдина или же в городской библиотеке. Заснул только перед утром.

На рассвете за окном послышалось:

— Тпру-у, родимы-и!

Надежда, уже успевшая одеться и причесаться, вернулась в комнату и, откидывая уголок одеяла, сказала полушепотом:

— Володя, ямщик приехал. И завтрак — на столе.

— Спасибо, Надюша!

Перекинул полотенце через плечо и пошел умываться, на ходу напевая:

— «Тореадор, смелее в бой...»

Надя посмотрела ему вслед и улыбнулась. В таком восторженно-приподнятом настроении она видела Володю не часто.

Как хорошо, что он едет в Красноярск!

4

На Минусинской пристани пароход ждали только к вечеру, и Ульянов направился в дом Брагина, где останавливался всякий раз.

Услышав его голос, в прихожую вышла Антонина Старкова. Вот неожиданная встреча!

А как она изменилась, маленькая, хрупкая Тоня! Потеря первого ребенка ей стоила многого! Исхудала до неузнаваемости! И теперь чем-то потрясена?

Он привык видеть у нее завитые волосы, а сейчас незнакомая жиденькая челочка падала на узкий лоб, и лицо казалось маленьким, словно у девочки, только что вернувшейся из больницы. Тонкий нос еще больше заострился, щеки побледнели, на густых ресницах усталых глаз дрожали слезинки. А когда увидала его, повеселела:

— Владимир Ильич! — на секунду приложила к глазам батистовый платочек, потом подала тоненькую, влажную от слез, руку. — Каким попутным ветром?

— Еду в Красноярск, лечить зубы. А вы какими судьбами? Как здоровье Эльвиры Эрнестовны? Мне Базиль коротко рассказывал. Как она чувствует себя сейчас?

— Ох! — У Антонины опустились руки. — Здесь моя бедная мама. В комнате. Я показывала ее Смирнову...

— Так, так. «Городовому врачу». И что же он?

— У него... — Антонина перешла на шепот. — У него есть подозрение: не рак ли? Сами знаете, какой это страшный приговор. А я в душе не верю. Мне хочется надеяться...

— И правильно делаете. — Владимир Ильич тоже перешел на шепот: — Чтобы поставить такой диагноз, нужно исключить, как мне кажется, многое, в первую очередь — ушиб.

— Да. От ушиба мог быть нарыв... Маме нужен покой. Я не повезла бы ее сюда, но Глебася волнуется, ночей не спит. И в таком состоянии везти домой...

— Почему домой? Нужно в Красноярск. Там все же опытные врачи. А еще бы лучше в Томск. Университетский город.

— Сейчас и в Красноярск не на что. Я давно не служу, Вася жалованье не получил от своего купца. И Глебу с Зиной за сентябрь еще не выдали «кормовых». За душой — ни копейки.

— А откладывать лечение нельзя. Поедемте вместе. Сегодня вечером. Деньги у меня найдутся.

— Спасибо. Нам ненадолго. Вася заработает, и мы с вами...

— Ну, что за счеты? Главное теперь — не волновать больную. Держитесь мужественно. — Владимир Ильич пожал Антонине запястье правой руки и сказал полным голосом: — Все будет хорошо. — Постучал в дверь. — Эльвира Эрнестовна, можно к вам?

Он не целовал рук никому, кроме своей матери, но сейчас, войдя в комнату, взял холодноватую старческую руку матери друга, лежавшей на широком кожаном диване, и поцеловал ее.

У больной навернулись слезы:

— В этой окаянной Сибири вы всегда появляетесь у нас, как добрый гений!..

— Ну, ну. Без громких слов, Эльвира Эрнестовна. Я обыкновенный «политик». И все тут.

— Вы — лучший друг нашей семьи...

— Это чувство взаимное.

— Мамочка! — Антонина снова приложила к глазам платочек. — Владимир Ильич берет нас в Красноярск.

— Обязательно — в Красноярск. Сейчас пойду и, как говорят, выправлю билеты.

На следующее утро они выехали на юрком суденышке «Красноярец», похожем не столько на пароход, сколько на узенький катер.

Вниз по течению легкий пароходик бежал самоуверенно. Даже по мелким шиверам проносился, не задевая дном о гальку. Матросы не мерили глубин.

Мелькали прибрежные кусты тальника, опустившие в воду острые лезвия раскаленных листьев. Оставались позади черные монашеские камилавки одиноких сопок и каменные слоистые обрывы. Скала от скалы отличалась лишь тем, что у одной слои вздыблены в небо, у другой сдвинуты в гармошку.

Енисей метался от скалы к скале, с воем расшибался об отвесные утесы, раздраженно шипел на перекатах, а на стремнине вил тугие струи.

И чем ближе к Красноярску, тем теснее сжималась долина, но Енисей расталкивал горы и мчался с головокружительной быстротой.

Полюбоваться на его ухарство спускались по ложбинкам оранжевые лиственницы, багровые осины и золотистые березки.

Владимир Ильич смотрел на горы, виденные однажды в мае, и не узнавал их. Осень принарядила щедро!

Надя ехала из Красноярска тоже ранней весной, когда лиственные леса еще стояли голыми.

Жаль, нет ее сейчас на пароходике — полюбовались бы вместе.

Рано утром «Красноярец» пришвартовался к городской пристани. Пассажиры по круто положенному трапу подымались на высокий берег, где их поджидала пестрая толпа встречающих.

Владимир Ильич нес на берег Тонин чемодан и корзину. Неожиданно у него над ухом раздался требовательный, когда-то ежедневно надоедавший, голос:

— Господин Ульянов, с прибытием!

У конца трапа, преграждая путь выгнутой грудью, стоял полицейский надзиратель Иван Козьмин, отставной казачий урядник, в полной форме — при шашке и нагане на красном шнурке. Из-под козырька фуражки выбился на лоб чуб, поседевший полосами, под крючковатым носом пошевеливались туго закрученные, как пики, острые усы. Слегка приподняв свою толстую прошнурованную книгу, он повторил:

— Господин поднадзор...

— Имейте совесть, — перебил Владимир Ильич. — Дайте отнести вещи больных женщин.

— Па-ажалосто. Не чиним препятствия.

Надзиратель важно шагал по пятам. Возле извозчика переждал, пока поднадзорный прощался с попутчицами, и снова преградил дорогу.

— Где намереваетесь жительствовать? Сызнова у госпожи Поповой? Мне для надзору легше.

— Запишите к Клавдии Гавриловне. Если приютит.

— В случае изменения проживания поставите в известность, — предупредил Козьмин и тут же, раскрыв алфавитную книгу на букве «у», записал послюнявленным карандашом: «Обновь прибыл в город».

В тот же час у соседнего причала ошвартовался пароход, пришедший с севера. Ольга Борисовна, оставив Лену с чемоданом на палубе, пошла искать извозчика. Но от стоянки отъезжал последний. Какая досада! Придется ждать.

Извозчик ехал вдоль набережной шагом. На заднем сиденье пролетки молодая хрупкая женщина заботливо поддерживала старую, прислонившуюся к ее угловатому плечу. Ольга крикнула:

— То-оня-а! — И, помахивая рукой, поспешила к ним. — Вот неожиданная встреча! Кто бы мог подумать? Здравствуй, любушка! — Приподнявшись на цыпочки, поцеловала в щеку. — Это мама? Здравствуйте! Что такое с вами?

Постояли, поговорили о жизни, о родных, о лечении Эльвиры Эрнестовны. Ольга сказала, что проживет в Красноярске несколько дней, до очередного пароходного рейса в сторону Минусинска. Антонина обрадовалась, пригласила подругу на квартиру к своим знакомым. Домик, правда, небольшой, но хозяева радушные, и место для всех найдется.

Извозчик сходил за чемоданом Лепешинской и, уложив его себе под ноги, поехал серединой пыльной улицы, выбирая такие колеи, где меньше рытвин.

Ольга Борисовна и Лена шли по дощатому тротуару.

На квартире, уложив Эльвиру Эрнестовну в постель, подруги продолжили разговор. Услышав, что Ульянов тоже приехал на «Красноярце», Лепешинская сказала:

— Повидаться бы с ним. От Пантелеймона передать поклон. А идти к нему неловко.

— Да он сам придет. Сегодня или завтра утром.

— Ты знаешь, мне один народник сказал: «гордый, как генерал».

— Народник — это не мудрено. От них о нашем Ильиче доброго слова не дождешься. «Генерал»! Даже смешно слышать!

— Я казачинского народника осадила, чтобы не смел нести вздор.

— Так и надо, Оленька. — Тоня говорила восторженно, увлеченно, и у нее заалели щеки. — Хотя Ильич — друг моего Васютки и Глебаси, я скажу беспристрастно: другого такого не знаю. Он — первый среди социал-демократов. Лучший знаток Маркса!

— После таких слов я при встрече растеряюсь.

— Не растеряешься. Он простой, веселый, обходительный. Вот убедишься. А пока давай чай пить. И мамочку покормим.

5

Больной зуб напомнил о себе. Пришлось действительно искать дантиста.

Пожилой врач с подстриженной бородкой, с засученными рукавами халата принялся упрекать:

— Что же вы, сударь, раньше не приезжали? Я бы отремонтировал за мое почтение. А теперь придется...

— Если это неизбежно...

— Другие вылечим — пломбочки поставим. А этот порченый. Но кто же это вырвал вам здоровый, а оставил больной! Да с такого эскулапа мало снять халат... Но я вам сделаю все, что возможно.

Тем временем Антонина отвезла мать в больницу и, вернувшись на квартиру, свалилась в постель.

Когда пришел Владимир Ильич, в комнате пахло валерианкой. У изголовья сидела Лепешинская. Она положила на лоб подруги холодный компресс и держала ее руку, считая слабенькие удары пульса.

— Лучше стало. — Подняла глаза на гостя, стоявшего в дверях. — Владимир Ильич! Как я рада!

Антонина порывисто оторвала голову от подушки, и компресс свалился на грудь.

Шагнув к кровати, Владимир Ильич сказал, что успел побывать в доме Крутовского; самого доктора, к сожалению, нет в городе, но жена рекомендовала его коллегу, и тот обещал посмотреть Эльвиру Эрнестовну, не дожидаясь утреннего обхода.

Антонина села, провела тонкими пальцами по бледным щекам, утирая слезы:

— Спасибо вам. А я уже совсем было пала духом... — И крупные слезины снова посыпались из глаз. — Если страшный диагноз... я, я...

— Да какой там диагноз!.. Вы знаете, тот же Смирнов, «городовой врач», мне вырвал здоровый зуб! Доверься ему — мог бы и всю челюсть!Тонкие губы Антонины слегка потеплели от улыбки.

— Здесь врачи опытные — разберутся, — продолжал Владимир Ильич. — И мы вместе отправимся в обратный путь.

— Ты полежи, Тонечка. — Лепешинская погладила плечо подруги. — Сейчас поставим самовар. И пока вскипит, мы на кухне посидим, — наш гость, надеюсь, не обидится за такой прием.

Хозяев дома не было, и никто не мешал разговору. Владимир Ильич расспросил Ольгу о казачинской колонии: кто и чем живет? Какие там цены и как удается сводить концы с концами? Есть ли заработки? Многие ли пишут в газеты? В «Енисее» доводилось ему читать толковые корреспонденции из Казачинского. И в «Сибирской жизни». Там какой-то отчаянный ссыльный отважился в литературном обозрении рекомендовать читателям в числе новинок третий том «Капитала»!

— Мой Пантелеймон! — разулыбалась Лепешинская.

— Молодец! Так ему и напишите! И еще была там басня про держиморду и взяточника, «волка с большущей пастью».

— Это — заседатель. Теперь чинит политическим всякие пакости.

— Значит, на воре шапка горит?! Ну и казачинцы! Смелы, смелы!

— А разозленный заседатель строчит ложные доносы. Но наши продолжают бить его через газеты. Не кончилось бы плохо?..

— Пусть напишут в иркутское «Восточное обозрение». Непременно напечатают, там марксиста Красина печатали. Прочтет генерал-губернатор и, конечно, рассвирепеет. На кого? Будем надеяться, на заседателя, который не научился брать взятки так, чтобы все было шито-крыто.

Ольга рассмеялась.

Ей казалось, что она давно знакома со своим собеседником, беспокойным и общительным человеком.

— Ну, продолжайте о Казачинске, — попросил он. — Как там Апполинария Якубова? Откуда мне известна? Еще бы не знать! Надина подруга. А мне приходилось сталкиваться с Лирочкой в жестокой схватке. Это было на последней питерской сходке. Перед самым нашим отъездом в ссылку, когда нам дали по три дня на сборы в дорогу. Мы, «старики», как нас называли, советовали «молодым», остававшимся на воле, укреплять «Союз борьбы», как политическую организацию революционеров, а те ратовали за «рабочую кассу», сводя все к узкому тред-юнионизму и «реалистической» борьбе за мелкие, постепенные реформы. И всех крикливее — аж до слез! — оказалась Лирочка. Я погорячился, сказал что-то резкое — с ней даже стало дурно. А позднее она все-таки протащила в руководство «Союзом борьбы» двух своих сторонников, радетелей мелких реформ.

— Я не знала, что Лирочка такая! С Пантелеймоном она в спор не ввязывалась. Ходила по ягоды. Веселая была. А под конец, когда повеяло осенью...

— Захандрила Лирочка? Этого можно было ожидать. Наде написала единственное письмо. Собирается в побег? За границу? Конечно, к своему Тахтареву. И для подкрепления сил путаников из газетки «Рабочая мысль». Н-да. Переносят борьбу в европейские пределы, в среду эмиграции. И продолжают повторять свое: рабочим, дескать, нет дела до политики, они, дескать, сами за себя, за свои экономические интересы.

— Огорчите вы жену рассказом о подруге.

— Она знает. Жалеет ее. Борьба, как известно, не без потерь. Бывают дезертиры и перебежчики. Ну, кто там еще? Рассказывайте. Ленгник? Фридрих Вильгельмович? Этот как? По-прежнему увлекается Кантом? Я думал, болезнь идеализма пройдет у него, как легкая корь у ребенка. Напишу ему, обязательно напишу. А ваш муж собирается переехать вслед за вами в Курагино? План у вас верный. Надо, чтобы он удался. Я слышал, Пантелеймон Николаевич — заядлый шахматист. Приезжайте в гости. Нам есть о чем поговорить. И для шахмат найдется время.

Самовар вскипел, и Владимир Ильич отнес его в комнату.

Антонина, успокоившаяся и причесавшая челочку, уже накрыла на стол:

— Садитесь. Как говорится, чем богаты...

— Ой, спасибо, Тонечка! Но я, — Ольга приложила ладонь к груди, — совсем потеряла аппетит. Разве только чаю...

— А может, вам хочется чего-нибудь особенного? — спросил Владимир Ильич.

— Даже и не скажу сразу. — Ольга, опустив руку на живот, рассмеялась. — У моего младенца немыслимые прихоти: он желает, представьте себе, омаров. В Красноярске — омаров! Вот шутник и привереда!

— Это понятно. Я сию минуту...

Владимир Ильич схватил кепку с вешалки и вышел поспешным, легким шагом.

Подруги переглянулись.

— Я даже не успела вымолвить, что пошутила, — вздохнула Ольга. — Так неловко получилось.

И, хотя это казалось невероятным, Владимир Ильич вернулся с банкой консервированных омаров. Открывая перочинным ножом, рассказывал:

— Вам повезло. Воспользовавшись открытыми дверями в устье Енисея, вернее, угодливо-просторными воротами, вчера пришли два английских парохода, привезли, освобожденные от таможенной пошлины, машины для золотых приисков. И вот попутно — омары. Для вас! Подвинул Лепешинской банку. — Не знаю, хороши ли?..

— Ой, спасибо! По одному запаху — отличные! — Ольга провела кончиком языка по губам. — У меня уже разыгрался аппетит. Тонечка, разливай чай.

На следующий день Лепешинская написала мужу в село Казачинское:

«Здесь Ульянов... Какой он милый — прелесть! Мы поедем все вместе, если поправится Тонина мать, если же нет, то с Ульяновым только».

6

В доме Клавдии Гавриловны перекладывали печи, и во всех комнатах пол был покрыт кирпичной пылью. Но для Владимира Ильича нашли уголок, отделив кровать занавесками.

Он первым делом просмотрел свежий номер «Енисея». Потом подошел к печнику, старому человеку, у которого седые пропыленные волосы были поверх ушей прижаты к круглой и лобастой голове узеньким ремешком; поздоровавшись, поднял кирпич, обожженный до зеленоватого глянца, и постучал о него козонками правой руки:

— Звенит!

— Как чугунна-ай! — отозвался печник, обтер руки о дырявый фартук и, устало опустившись на основание печки, объяснил: — Для топки такой ладят, штоб не изгорал. А для дымохода — другой.

— Обычный красный?

— И красный не весь одинаковый. Есть ломкой, есть податливой. Как мне надо, так я и обтешу его. Сызмальства обучен. Сколь домов сложил — счету нет.

Владимир Ильич взял стул и подсел к старику. Тот продолжал рассказывать:

— Меня, бывало, подрядчики наперехват зазывали на работу. Знали, что я по картинке — по чертежу ихнему — все сложу в точности. Любой свод над окнами, любой узор по фасаду. Все гладенько, в самый аккурат. Со стороны поглядишь — дом смеется, чистенький да веселенький, ровно его из воска вылепили. Вот как, мил человек! Хоть сейчас пройди по улицам да посмотри на обе стороны. Стоят купечески дома. И все кирпичики моим мастерком обихожены, к своему месту пригнаны.

— Всю жизнь купцам дома строил, а сам богатым не стал.

— С чего мне было богатеть-то? Говорят, от трудов праведных не наживешь палат каменных. А мое богачество, — указал глазами на свои широкие ладони, — вот оно! Рукомеслом зовется!

— Ну, а еще что вам приходилось строить? Тюрьмы?

— Нет. — Старик, покрутив головой, перекрестился. — Бог миловал. Я к казенным подрядчикам не наймовался. А церкви ставил. И больше всего изукрашивал колокольни. Кирпич брал звонкой. Теперь, ковда мимо иду, погляжу вверх — шапка свалится, а я не чую. В большой колокол вдарят — мне мерещится, што каждый кирпичик гудит, свой голос подает.

«Труд для него — поэзия!» — отметил про себя Владимир Ильич. Потом сказал:

— Я в газете читал: в здешнем тюремном замке собираются строить новую церковь. Вы не слышали? Для чего же новую?

— Слых есть — в старой дюже тесно: рестантов-то прибавилось. Почитай, их тысячи.

— И думаете, все богомольные?

— Про то в остроге не спрашивают. Там разговор короткой: замаливай грехи! А как ишшо с варнаками-то? Сказывают, архирей с губернатором купцов скликали. Богатеи раскошелились, не поскупились ради такого дела. Надысь их возблагодарили молебствием о здравии. И освятили первые камни.

— Помогли купцы бедной казне! Выручили! А не лучше ли было деньги на что-нибудь иное? На больницу, скажем, или на хорошую библиотеку.

— Хы! — отрывисто хохотнул печник. — Под книжки хоромины?! Купцам придумки ни к чему! Да и грамотеев-то у нас не ахти сколько. Вон Юдин носился с книжками, ровно с писаной торбой, возами возил к себе в Таракановку, а теперича покупателя ищет. И нет его, покупателя-то.

— Н-да. А вы дома, что же, перестали строить?

— На лесах голову обносит. Спустился на землю. По старости пошел в печники. И не худо мне.

Владимир Ильич, извинившись за то, что оторвал старика от дела, по знакомой лестнице спустился быстро, как бывало в гимназические годы. Внизу его остановила хозяйка:

— Погляди-ка, Ильич, новые печки. Добренько сложены! Зимой приедешь, а у нас — теплынь. Дверцы-то с винтами. Я таких и не видывала.

— Откуда же они? Какими умельцами сделаны?

Клавдия Гавриловна рассказала: на прошлой неделе приплыли два плота с Абаканского завода. Он теперь, говорят, артельный. Хозяин обанкротился, сбежал куда-то, ну рабочие и взяли завод. Сами управляются со всем заворотом. Окромя дверцев, привезли на продажу вьюшки, жаровни, чугунки, утюги да сковородки.

— Я всего накупила.

— Примечательно! Управляются сами рабочие!.. Ну, а что еще в городе нового? Небось всех взбудоражило электрическое освещение в доме купца Гадалова?

— И не говори, Ильич. Всю зимушку бегали в окна глядеть на лектрически ланпочки. Баско-то как! Фитилек не коптит, а светло, как днем: люба старуха может без очков в саму тоненьку иголку вдеть! Вот бы всем таки ланпочки!

— Будут у всех. Только дайте срок. Непременно будут.

— А еще было диво пребольшущее, — продолжала рассказывать хозяйка, — в тиятре живы картины! На стене простыню повесили, свет погасили, а из черного ящика ровно молонья заиграла. Паровоз пришел с вагонами, пар пустил, дым из трубы столбом! А станция не наша. И люди по-другому разодетые. С лесенок спускаются. Тут музыканша заиграла. А на белом-то человечки мельтешатся. Бегают, руками машут, губами шевелят, вроде немых. Смех и грех!.. Ох и нагляделись мы! Старухи крестились: «Беси тешатся!» А грамотны люди те картины зовут люзионом.

— Это — синематограф. При мне в Париже были пробные показы.

Вошла русоволосая девушка в длинном платье, в серо-голубой — под цвет глаз — шляпе, похожей на блюдо с яблоками и гроздью винограда.

— О-о, Глафира Ивановна! — Владимир Ильич пошел навстречу. — Давненько не виделись. Я все собирался к вам в Шошино, да так и не собрался. Как ваша сестра? Как вы сами? Оседло здесь или на перепутье? Вы же порывались сбежать в Швейцарию?

— Теперь другая мечта. Мне ведь осталось всего лишь полгода, и губернатор разрешил отбыть здесь. Кончится срок — уеду в Киев.

— Почему же в Киев?

— «Чуден Днепр при тихой погоде...» Но это я в шутку. Поеду не только любоваться родиной Шевченко. Надеюсь быть полезной там.

— Оч-чень, оч-чень хорошо! Только уговор: не теряйте связи с нами. Вы, возможно, еще не представляете себе, как будете нужны. Пусть пока в Киеве... Я говорю так потому, что там, пожалуй, достаточно наших сил.

Они присели возле обеденного стола. Владимир Ильич долго расспрашивал Глашу о ее взглядах и намерениях, порадовался за нее: «Серьезная, стойкая. И это счастье, что среди молодых есть такие!» Вслух сказал:

— Ну, что же? Киев так Киев. Явка будет?

— У меня там брат в гимназии. У них кружок.

— Осмотритесь по приезде — напишите нам. В какой-нибудь книжке. Точками в буквах. Умеете? Да вы, оказывается, опытная подпольщица! Ки-ев, — на секунду задумался Владимир Ильич. — А лучше бы, скажем, в Тверь или Орехово. К ткачихам. Помните, громкая Морозовская стачка? Там пороха в сердцах много. Подумайте. Явку дадим. Возможно, что и в Женеве понадобитесь. С шифрованием знакомы? Надя... Моя жена Надежда Константиновна, будет время, пришлет вам ключ для шифра. А кличка у вас есть? «Зайчик»? Легко запоминается.

Узнав, что через неделю Владимир Ильич поедет обратно в Шушенское, Глаша попросила отвезти, если это не окажется трудным, книжки одному рабочему.

— Рабочему — с удовольствием. Только откуда же рабочий в нашем мужицком краю.

— Это в Ивановке. На сахарном заводе. Совсем недалеко от Шушенского. Кстати, туда нанялся Курнатовский, вам, вероятно, интересно будет познакомиться с ним.

— Еще бы! Давно ищу встречи. Приносите вашу посылочку.

— А вам здесь удобно при таком ремонте? Петя Красиков просил передать... Не удивляйтесь, для меня он — Петя, — я знакома с ним чуть не с малых лет. У него вам будет лучше... Вы знаете, где он живет теперь? Дедушка-протоиерей умер, и Пете пришлось из соборного дома переехать. И серого в яблоках рысака уже нет. Придется на извозчике перевезти чемодан. Я укажу дом.

— Чемодан я отсюда, пожалуй, не возьму, — сказал Владимир Ильич после секундного раздумья. — И по утрам буду приходить сюда отмечаться в книге надзирателя. Так лучше для Петра Ананьевича. Да и для меня тоже.

7

Трехлетний Готя, белокурый мальчуган в коротких штанишках, сидел у гостя на коленях и развертывал конфетку. Семилетний Петюшка, тоже с конфеткой в руках, стоял рядом и удивленно смотрел на человека, что так сразу приветил их.

— А вы — дядя Ильич? — спросил старший. — Папа ждал вас.

Гость покачал Готю на коленке, потрогал бок:

— Щекотки не боишься? Молодчина! И ты не боишься?

— Дети! — строго окликнула ребят Виктория Антоновна, белокурая, синеглазая полька с золотым католическим крестиком на груди. — Вы уже...

— Мы уже познакомились, — поспешил Владимир Ильич успокоить мать, вошедшую в комнату.

— Извините, они у нас чрезмерно общительные.

— Нет, все нормально. Ребята у вас, Виктория Антоновна, хорошие, незастенчивые. Хотя это и непедагогично хвалить детей в глаза, но это верно. Правда, Готя?

— Павда, — кивнул головой мальчуган, дожевывая конфетку.

— Только с буквой «р» у тебя, друг, что-то не в порядке. Надо подружиться с ней. Пусть это и нелегко. Я по себе сужу.

— А старший у нас совсем не страдал детской картавостью. Он у меня — заграничный. Петенька! — Мать коснулась рукой спины сына. — Иди-ка погуляй.

Когда мальчик вышел, Виктория Антоновна не без гордости продолжала:

— В Женеве родился.

— Я тоже 'одился? — спросил Готя. — А гово'ила аист п'инес.

— Ты невоспитанный. Иди догоняй Петюшку.

— Здесь и аистов дети не видали, — сказала Виктория Антоновна, села возле столика с вязаньем. — Мне помешали досказать. Сама Розалия Марковна принимала моего старшего, жена Плеханова.

— Мне доводилось бывать у них и пить знаменитый кофе Розалии Марковны.

— В Швейцарии я училась вместе с сестрой Петра Ананьевича. Он приехал туда под предлогом навестить больную сестру. Тогда я и ввела его в семью Плехановых. С Георгием Валентиновичем они подолгу беседовали, однажды сфотографировались на берегу Женевского озера. Оба не подозревали, что эту карточку перехватят заграничные царские шпики. Она-то и погубила мужа. До последнего момента Петя отрицал встречу с Плехановым, и тут жандармы выложили на стол фотографию. Запираться дальше было невозможно. Просидел полгода в каземате Петропавловской крепости. Вы, конечно, знаете. А теперь вот эта разнесчастная ссылка. Срок подходил к концу. Я уложила чемоданы, думала — уедем в Крым или на Кавказ, словом, в теплую сторону. И вдруг ему накинули год. Вызвали в полицию и объявили постановление особого совещания министров. И добавили в назидание: «Зарубите себе на носу: не спокойный вы человек. Переписку большую ведете со ссыльными».

— Так и сказали? За большую переписку?

— Да. И я боюсь, что через год еще прибавят. Я не вынесу. Вы бы поговорили с Петей.

— Не волнуйтесь, Виктория Антоновна. По-моему, нет надобности напоминать ему о конспирации.

— Ах, я совсем не об этом.

— А о том, о чем вы подумали, я разговаривать не могу. И не буду. Это могло бы обидеть Петра Ананьевича. Он воспринял бы как недоверие.

— У нас же — дети. Поймите — дети.

— Ради них, ради всех детей и их будущего Петр Ананьевич жертвует своим спокойствием и еще многим в жизни.

— Вы всё свое. А с меня уже довольно тревожных ночей. Ветер стукнет ставней — просыпаюсь с дрожью: «К нам с обыском?» Я не зеленая девочка, понимаю — жизнь коротка, и мне хочется спокойных дней, обычных человеческих радостей, которые вы, вероятно, назовете мещанскими, обывательскими. Пусть так. Не стыжусь этих слов. Был бы покой на душе. Я уже тысячу раз пожалела, что познакомила Петю с Плехановым. Тогда думала, останемся навсегда в Швейцарии, найдем какое-нибудь дело. Но Петя рвался в Петербург. Он тогда был совсем тоненьким, обложил себя литературой, как панцирем, и было незаметно. Проехал с грузом через границу. А ночью, когда он уже успел сплавить нелегальщину, его схватили... Теперь вот агент по отправке енисейских грузов! Жалованье грошовое. После смерти дедушки помощи ждать не от кого. Еле сводим концы с концами. А ведь Петя — способный юрист. Я его представляю себе блестящим адвокатом: речи в суде, отчеты в газетах, солидный гонорар!

— Такая карьера не для Петра Красикова. — Владимир Ильич встал, сделал несколько шагов по комнате. — Не ради этого он разошелся во взглядах со своим покойным дедушкой.

— Дедушка достоин доброй памяти! — Виктория Антоновна раскрыла семейный альбом. На карточке — старик, белая борода во всю грудь, тяжелый крест с драгоценными каменьями, серебряные звезды, полученные в награду. — Немного таких людей в этом забытом богом Красноярске! На похороны вышел весь город. Все его уважали. И я его понимала. Ради меня он и Пете простил его заблуждения.

— Насчет заблуждений вы зря.

— Вижу — весь разговор затеяла напрасно.

— А вот и он сам. — Владимир Ильич, остановившись против дверей, протянул руки. — Легок на помине!

Быстро вошел Красиков, весело вскинул брови, с размаху обнял друга.

— Безмерно рад! А я несколько задержался на службе. Сейчас будем обедать. Не так ли, душенька? — Поцеловал вяло протянутую руку жены. — Ты, конечно, извинишь за маленькое опоздание?

— Накажу только тем, что подам второе в перепревшем виде.

— Ты чем-то взволнована? Не запирайся — глаза выдают.

— Мы вспоминали Женеву, — поспешил на выручку Владимир Ильич, — самого Плеханова, Розалию Марковну...

Он все время не сводил глаз с Красикова. Умело сшитый пиджак сидел на нем аккуратно и красиво, на брюках свежая складка, ботинки начищены до блеска, в верхний боковой кармашек засунуто до половины, несомненно изящным жестом, модное пенсне. Кто бы мог подумать, что это революционер, томившийся в Петропавловке? Адвокат! Уже привыкший немножко по-актерски пользоваться громкой славой присяжного поверенного. Похвально! Все может пригодиться для конспирации! А после... Нам понадобятся авторы своих законов, свои судьи...

Спросил:

— Вы уже пользуетесь очками? Не рано ли?

— Изредка. Привыкаю.

— Понятно. У вас все предусмотрено.

За обедом Петр Ананьевич, возвращаясь к прерванному разговору, сказал:

— Я тоже часто вспоминаю Женеву, хотя жили мы там очень трудно. Однако не жаловались на бедность, видя, как тяжело живут Плехановы. Почти без денег. Розалия Марковна тогда еще не имела врачебного диплома. В семье — три дочки. Сам Георгий Валентинович без какого-либо регулярного заработка. А ведь у него туберкулез, вечный бронхит. Бледные щеки. Порыжелое пальто, бахрома на истрепанных брюках.

Виктория Антоновна взглянула на мужа и, не сдержавшись, тяжело вздохнула, словно хотела сказать: «И тебя ждет то же самое».

— Но, — продолжал Красиков, — его неукротимый революционный пыл, блестящий сарказм и остроумие в разговорах и выступлениях, постоянная теоретическая и популяризаторская работа! Это в нем поражает и восхищает!

— Да, да, — подхватил Владимир Ильич, — Плеханов — блестящий ум! И мы обязаны оберегать его, как огромную марксистскую силу. Революционеры его закалки нам дороги. Оч-чень дороги. И дружба с ними чрезвычайно важна.

Тихо в доме. Давно спят дети. Спит Виктория Антоновна. Только сам Красиков и его гость сидят в дальней комнате, — они не виделись полтора года и теперь не могут наговориться.

Ульянов время от времени недоуменно посматривает в передний угол, где висит лампада — голубь в полете — перед иконой не то казанской, не то владимирской богородицы в резном киоте. Все это он видел в старой квартире, когда Петр Ананьевич еще жил у своего деда со стороны матери, протоиерея Василия Дмитриевича Касьянова. Зачем же перенесли сюда из соборного дома? Ведь сам Красиков не верит ни в бога, ни в черта, а жена, судя по крестику, остается католичкой.

Петр Ананьевич, перехватив недоуменный взгляд Владимира Ильича, скривил губы в озорноватой усмешке:

— Все имеет свой смысл! И я не знаю, как бы жил без этой святости.

Владимир Ильич понял — тут тайник, но не торопил друга с признанием, а тот продолжал, не гася усмешки:

— Все — подарки чадолюбивого деда! По случаю окончания гимназии, по случаю моих именин! В дневнике покойного я нашел запись: «Снаряжается внук Петр в Санкт-Петербург для продолжения учения. По сему случаю совершен молебен. Благослови его, Господи, Матерь Божия и Архангел Гавриил, храните его и упасите от пагубного пути!» Как видите, не помогло благословение! Я доставил деду, в душе доброму человеку, много горьких минут. Первое — женился на католичке. Потом «впал в смутьянство». Но, когда я оказался в Петропавловской крепости, дед вручил моей сестре Евгении пятьсот рублей, чтобы меня до «высочайшего повеления» выпустили под залог. И его стараниями я оказался в родном Красноярске, а не в Туруханске, не в Якутске. Однако дед не попрекал меня, что я «не отгоняю бесей крестным знамением», только как бы мимоходом напоминал о «светопреставлении» и о «страшном суде». Но все это — присказка. А сказка — в самом киоте. Увлекательная! Новейшая! Я сейчас...

Петр Ананьевич принес из кухни табуретку, встал на нее и, повернув икону лицевой стороной к стене, открыл дверцу киота, пошарил в углублении. Поставив икону на место, спрыгнул на пол с брошюрой в руке. Владимир Ильич, заинтригованный нелегальной новинкой, вскочил и хотел взять ее, но Красиков поднял руку высоко над головой:

— Минуточку терпения. Сначала я прочту несколько строк. Не могу отказать себе в редком удовольствии. Садитесь и слушайте.

Надев пенсне и встав в торжественную позу, он начал:

— «Предлагаемая брошюра написана была около года тому назад, но нами — к сожалению — получена... лишь недавно. Она, однако, за это время нисколько не утратила своего жизненного интереса и значения». — Приподняв палец, подчеркнул: — Запомните: «...жизненного интереса и значения!» Дальше: «Автор сильно и настойчиво подчеркивает неразрывную связь социалистических и демократических задач нашего движения». — Перевернул страницу. — А вот и об авторе брошюры. Он тут назван «самым талантливым», «наиболее влиятельным» и «наиболее мыслящим и инициативным» среди руководителей революционного движения в России. Читаю: «как революционер, счастливо соединяющий в себе опыт хорошего практика с теоретическим образованием и широким политическим кругозором, наш автор прекрасно сознает необходимость сосредоточения всех активных сил нашей партии на деятельности среди фабрично-заводских рабочих».

Вот как! Под этим предисловием подпись Аксельрода! Женева. «Издание Российской Социал-демократической Рабочей Партии». А теперь могу вручить.

Схватив брошюру, Владимир Ильич вслух прочел заглавие:

— «Задачи русских социал-демократов», — и щеки его вспыхнули румянцем, в беспокойных глазах запылали жаркие огоньки.

«Да не может быть?! Просто странное совпадение!..»

Торопливо перевернул несколько листков.

— Не ищите фамилии автора, — рассмеялся Красиков. — Ее нет. Но по некоторым данным... — Сунув пенсне в кармашек пиджака, наклонился поближе. — Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь! — подтвердил Владимир Ильич и, взглянув на текст, покраснел больше прежнего. — Спасибо за сюрприз.

Он порывисто обнял Красикова.

— Спасибо! Но из предисловия вы напрасно читали... Вогнали в краску.

— Всякому — свое!

— Но, но. Я уже говорил: у нас нет никого, равного Плеханову. Запомните, Петр Ананьевич. А тут такие слова... Мне неловко... Однако вы — редкий конспиратор! Где достали? Каким путем? Сколько? Себе-то оставили?

Красиков потыкал пальцем в сторону пола:

— Есть. В надежном месте.

— Тогда дайте еще. Хотя бы одну. Это же у меня первая брошюра, напечатанная в настоящей типографии русских социал-демократов! Это же праздник!

— Перед отъездом... Так надежнее.

— Верно! — Владимир Ильич схватил Красикова за руки, слегка потряс и, глядя в глаза, спросил:

— Так как же вам удалось? Выкладывайте тайну, если можно.

Они присели на диван, и Петр Ананьевич сказал:

— Получили мы в посылке с медицинским инструментарием. По вашему же совету. Через фельдшерско-акушерскую школу.

— Ай да красноярцы! Молодцы!

— К сожалению, — качнул головой Красиков, — последняя посылка. Моя сестра Евгения, можно сказать, провалилась. Правда, избежала ареста, но предписанием губернатора от должности инспектрисы отстранена. Уехала в Ачинск, поступила в больницу переселенческого управления.

— Н-да. Жаль. Большая потеря для Красноярска. А как же кружок?

— Действует. В школе осталась Анна, жена моего двоюродного брата Михаила. Через нее держу связь. И есть кружок из рабочих.

— Один?

— Не сразу Москва строилась... И наши красноярцы думают о постепенности: сначала кружки, потом из них — «Союз борьбы».

— Почему «Союз»? Теперь нужно — комитет. По решению съезда.

— Сибиряки говорят: дело не в названии, а в существе.

— Нет, и — в названии. Хотя бы по примеру Москвы. Там создан Комитет, — сказал Владимир Ильич, вспомнив о шифрованном письме Анюты, полученном в день отъезда.

Заговорили о Центральном Комитете. Ни тот, ни другой не знали, остался ли на воле кто-нибудь из его членов. Предположили худшее — Цека не существует. И неизвестно, уцелел ли кто-нибудь из делегатов съезда.

— Как бы там ни было, — Владимир Ильич, пройдясь по комнате, круто повернулся к своему собеседнику, — а блестящее начало положено: партия создана! И это — крупнейший шаг на пути слияния нашего рабочего движения с социал-демократией, с марксизмом! Теперь нужно преодолеть остатки кустарничества и раздробленности.

— Но понадобится новый съезд.

— Это — преждевременный разговор. Пока нам нужно взяться за объединение и начать его с общепартийной газеты. Она поможет собрать силы, обсудить спорные вопросы, расширить рамки пропаганды и агитации. Многое нам, батенька мой, предстоит продумать и подготовить. И устав нужен, и программа. Боевая программа решительных действий!

Потом зашла речь о литературных новинках, и Петр Ананьевич спросил:

— Вы еще не купили Горького? Вышло два тома — «Очерки и рассказы».

— Я читал в «Енисее» рецензию: «Хорошие чувства пробуждают в читателе рассказы Горького».

— Мало сказать — хорошие. Талантливый человек! Оправдывает наши надежды. И, говорят, через него, — Красиков понизил голос, — наши социал-демократы получили деньги на революционную работу.

— Великолепно! И молодцы те, кому удалось связаться с ним. Только не истратили бы по мелочам.

Они расстались, пожелав друг другу покойного сна.

Но разве можно было заснуть после таких новостей? Лежа с открытыми глазами, Владимир Ильич думал о писателе, избравшем столь редкий псевдоним — М.Горький. Читатели расшифровывают инициал — Максим. А друзья нижегородцы зовут Алексеем. Алексей Пешков. Томики его необходимо купить. Прочитать в дороге. И Надю порадовать.

Дал денег. Очень хорошо. И для партийной газеты поможет достать. И надо будет попросить у тех, кто в какой-то степени сочувствует революции. Ведь Гарин-Михайловский, не будучи марксистом, давал деньги на «Самарский вестник», когда газета была в руках социал-демократов. Калмыкова, несомненно, уделит из своих доходов от книжной торговли. И еще где-нибудь найдем для такого дела. Найдем!

8

В газете «Енисей» Ульянов часто читал статьи и заметки Скорняковых. По инициалам догадывался, что это — отец и сын.

Кто они? Полтора года назад о них не было слышно.

И вот теперь Красиков вел его к Скорняковым. По дороге рассказывал:

— Из Енисейска переехали. Там старший Скорняков попал в число неблагонадежных еще за связь с Буташевичем-Петрашевским. Здесь сразу же задумал открыть библиотеку с «кабинетом для чтения». Губернатор не позволил, как того и можно было ожидать. Тогда Никита Виссарионович решил записать библиотеку на жену. Это удалось. Разрешение получили. А весной прибыл в тюремном вагоне их сын Леонид, студент Петербургского университета, член «Союза борьбы».

— Вот как!.. И что же он?

— Выслан на три года. Он-то и пишет...

— По статьям чувствуется — марксист!

Они шли пустынным — в поздний час — Садовым переулком. На углах домов белели трафаретки недавно появившихся номеров. Красиков сказал, что номера введены для удобства сыска да наблюдения, и красноярцы прозвали их полицейскими.

— Пусть так, но это — по-европейски, — отметил Ульянов. — Для всех удобнее. Иногда и начальство, не ведая того, делает нечто благоразумное. Знаете, почему префект Осман в средневековом лабиринте Парижа прорубил Большие бульвары? Проще простреливать улицы, разрушать баррикады восставших. А городу пошло на пользу.

Остановились у дома № 12. Красиков постучал в двухстворчатую ставню одного из окон, словно в стену тюремной одиночки. В ту же минуту послышались торопливые шаги в сенях, парадная дверь на невысоком крылечке распахнулась, и к ним вышел в пиджаке и манишке крупнолицый молодой, но уже степенный человек профессорской осанки.

— Вот вы какой! А по статьям я вас представлял себе иным — юным забиякой в косоворотке, — улыбнулся Владимир Ильич, пожимая руку. — Гостей принимаете? Время у вас есть? Хорошо. Я тоже очень рад познакомиться. Вас не удивляет, что назвал забиякой? Уж очень вы ловко и смело для легальной газеты даете отпор местным либералам! Такое встречается не часто в сибирской периодике.

— Вы, Владимир Ильич, я вижу, увлекающийся человек, — заметил Леонид Никитич, когда провел гостей в дом. — Перехваливаете меня.

— Не скромничайте. Я чувствую, что вам иной раз хочется размахнуться и ударить с озорством и силой Васьки Буслая, но... приходится умерять свой пыл. Умерьте еще немножко. В интересах конспиративности. Вы — на виду у всех. Если будете держаться в тени — сделаете больше. Ведь вы, я понимаю, пишете не для славы? Возьмите себе псевдоним, да не один. Однако что же я? С порога — поучения. Извините, невольно вырвалось.

— Я мотаю на ус, — рассмеялся Скорняков. — Спасибо. Вам со стороны виднее.

Владимир Ильич успел окинуть взглядом полки с книгами и, указав на дверь, спросил:

— А «кабинет для чтения» здесь? Вероятно, там будет нам удобнее, если есть запасный выход. Предусмотрели? Вот и отлично!

На столах лежали свежие газеты и журналы, но Ульянов, удерживаясь от соблазна, сказал, что читать придет завтра утром.

Поговорили о Питере, об общих знакомых, уцелевших при последнем «жандармском набеге», потом Владимир Ильич мягко и тактично спросил о здешнем кружке. И Скорняков начал перечислять своих кружковцев, не называя — по конспиративной привычке — ни фамилий, ни прозвищ.

Ульянов пригибал на левой руке палец за пальцем:

«Два столяра из железнодорожных мастерских, обойщик, слесарь. Очень хорошо! Еще столяр из депо. Великолепно! Табельщик лесопильного завода, — пригнул палец на правой руке. — Маляр. Все — рабочие! Лучшего и желать нельзя. Красноярцы — на правильном пути! Можно надеяться, депо и мастерские будут нашими крепостями».

— А кирпичный завод? — спросил Леонида Никитича. — Есть ли какие-нибудь связи?

— В библиотеке бывает один парень. Пока присматриваюсь к нему.

Зашла речь о беседах, и Ульянов припомнил свои лекции и рефераты в питерских рабочих кружках. Скорняков рассказал, что собираются они так же, как там, в разных квартирах, чаще всего в железнодорожной слободке, а иногда и в лесу. Летом это удобно. Правда, приходится выставлять охрану на тропинках.

Владимир Ильич посоветовал: красноярцам пора установить связь с другими городами, прежде всего с Томском, имея в виду не только рабочих, но и студентов; с Иркутском, помня о соседнем Александровском централе; с Читой и окрестными каторжными тюрьмами, где вольнолюбивый дух, конечно, жив со времен декабристов; с молодой станцией Обь — оттуда идут дороги во все стороны.

— Ну, я наговорил много. Вы сами знаете — это программа-максимум.

— Мы и должны стремиться не к малому, а к большому, — подтвердил Скорняков.

— Ты служишь на железной дороге, и у тебя огромные возможности, — подбодрил Красиков.

— В токарном цехе, я чувствую, будет забастовка. Один из нашего кружка работал на Урале, участвовал в серьезной стачке. Здесь рассказал своим товарищам. С ним согласны многие. Первое требование — по субботам восьмичасовой рабочий день. Для начала хотя бы по субботам.

— Пора сибирякам! И по крупному политическому счету.

— Выпустим листовку.

— Очень хорошо! — Владимир Ильич, не усидев, сделал несколько шагов между столиками. — А техника размножения?

— Техники еще нет, — ответил Красиков. — И не знаем, с какого конца начинать.

— Напишем от руки, — уточнил Леонид Никитич. — Печатными буквами.

— Много ли вы напишете? Два десятка. Капля вместо крайне нужного печатного моря! В этом отстает Красноярск. От маленького, заброшенного к черту на кулички Верхоленска отстает. Там покойник Федосеев размножил манифест партийного съезда! На мимеографе! Один человек! А Томск? Я не случайно упомянул студенческую Мекку Сибири, — там в университете уже не первый год работает печатня, правда — только гектограф. Но и это достойно подражания. Понимаю, трудно. — Владимир Ильич снова подсел к товарищам. — Пишите пока от руки. А содержание листовки?

— Против штрафов. Но на этом не остановимся. Добавим политики. Вспомним казнь Александра Второго. И скажем: казнить надо не царя, а русское самодержавие.

— Совершенно верно! — Ульянов, перегнувшись через стол, пожал руку Скорнякову. — О псевдониме не забудьте.

Когда шли обратно, Владимир Ильич думал о своей новой статье, которую он напишет, непременно напишет в ближайшее время:

«Семена социал-демократических идей заброшены уже повсюду в России. От Петербурга до этого далекого Красноярска, от Кавказа до Урала. Вот отличительная черта последних лет!»

Во всех дворах, звеня цепями, лаяли собаки. На улицах стучали деревянные колотушки сторожей.

Город спал глубоким сном.

6

В доме Клавдии Гавриловны перекладывали печи, и во всех комнатах пол был покрыт кирпичной пылью. Но для Владимира Ильича нашли уголок, отделив кровать занавесками.

Он первым делом просмотрел свежий номер «Енисея». Потом подошел к печнику, старому человеку, у которого седые пропыленные волосы были поверх ушей прижаты к круглой и лобастой голове узеньким ремешком; поздоровавшись, поднял кирпич, обожженный до зеленоватого глянца, и постучал о него козонками правой руки:

— Звенит!

— Как чугунна-ай! — отозвался печник, обтер руки о дырявый фартук и, устало опустившись на основание печки, объяснил: — Для топки такой ладят, штоб не изгорал. А для дымохода — другой.

— Обычный красный?

— И красный не весь одинаковый. Есть ломкой, есть податливой. Как мне надо, так я и обтешу его. Сызмальства обучен. Сколь домов сложил — счету нет.

Владимир Ильич взял стул и подсел к старику. Тот продолжал рассказывать:

— Меня, бывало, подрядчики наперехват зазывали на работу. Знали, что я по картинке — по чертежу ихнему — все сложу в точности. Любой свод над окнами, любой узор по фасаду. Все гладенько, в самый аккурат. Со стороны поглядишь — дом смеется, чистенький да веселенький, ровно его из воска вылепили. Вот как, мил человек! Хоть сейчас пройди по улицам да посмотри на обе стороны. Стоят купечески дома. И все кирпичики моим мастерком обихожены, к своему месту пригнаны.

— Всю жизнь купцам дома строил, а сам богатым не стал.

— С чего мне было богатеть-то? Говорят, от трудов праведных не наживешь палат каменных. А мое богачество, — указал глазами на свои широкие ладони, — вот оно! Рукомеслом зовется!

— Ну, а еще что вам приходилось строить? Тюрьмы?

— Нет. — Старик, покрутив головой, перекрестился. — Бог миловал. Я к казенным подрядчикам не наймовался. А церкви ставил. И больше всего изукрашивал колокольни. Кирпич брал звонкой. Теперь, ковда мимо иду, погляжу вверх — шапка свалится, а я не чую. В большой колокол вдарят — мне мерещится, што каждый кирпичик гудит, свой голос подает.

«Труд для него — поэзия!» — отметил про себя Владимир Ильич. Потом сказал:

— Я в газете читал: в здешнем тюремном замке собираются строить новую церковь. Вы не слышали? Для чего же новую?

— Слых есть — в старой дюже тесно: рестантов-то прибавилось. Почитай, их тысячи.

— И думаете, все богомольные?

— Про то в остроге не спрашивают. Там разговор короткой: замаливай грехи! А как ишшо с варнаками-то? Сказывают, архирей с губернатором купцов скликали. Богатеи раскошелились, не поскупились ради такого дела. Надысь их возблагодарили молебствием о здравии. И освятили первые камни.

— Помогли купцы бедной казне! Выручили! А не лучше ли было деньги на что-нибудь иное? На больницу, скажем, или на хорошую библиотеку.

— Хы! — отрывисто хохотнул печник. — Под книжки хоромины?! Купцам придумки ни к чему! Да и грамотеев-то у нас не ахти сколько. Вон Юдин носился с книжками, ровно с писаной торбой, возами возил к себе в Таракановку, а теперича покупателя ищет. И нет его, покупателя-то.

— Н-да. А вы дома, что же, перестали строить?

— На лесах голову обносит. Спустился на землю. По старости пошел в печники. И не худо мне.

Владимир Ильич, извинившись за то, что оторвал старика от дела, по знакомой лестнице спустился быстро, как бывало в гимназические годы. Внизу его остановила хозяйка:

— Погляди-ка, Ильич, новые печки. Добренько сложены! Зимой приедешь, а у нас — теплынь. Дверцы-то с винтами. Я таких и не видывала.

— Откуда же они? Какими умельцами сделаны?

Клавдия Гавриловна рассказала: на прошлой неделе приплыли два плота с Абаканского завода. Он теперь, говорят, артельный. Хозяин обанкротился, сбежал куда-то, ну рабочие и взяли завод. Сами управляются со всем заворотом. Окромя дверцев, привезли на продажу вьюшки, жаровни, чугунки, утюги да сковородки.

— Я всего накупила.

— Примечательно! Управляются сами рабочие!.. Ну, а что еще в городе нового? Небось всех взбудоражило электрическое освещение в доме купца Гадалова?

— И не говори, Ильич. Всю зимушку бегали в окна глядеть на лектрически ланпочки. Баско-то как! Фитилек не коптит, а светло, как днем: люба старуха может без очков в саму тоненьку иголку вдеть! Вот бы всем таки ланпочки!

— Будут у всех. Только дайте срок. Непременно будут.

— А еще было диво пребольшущее, — продолжала рассказывать хозяйка, — в тиятре живы картины! На стене простыню повесили, свет погасили, а из черного ящика ровно молонья заиграла. Паровоз пришел с вагонами, пар пустил, дым из трубы столбом! А станция не наша. И люди по-другому разодетые. С лесенок спускаются. Тут музыканша заиграла. А на белом-то человечки мельтешатся. Бегают, руками машут, губами шевелят, вроде немых. Смех и грех!.. Ох и нагляделись мы! Старухи крестились: «Беси тешатся!» А грамотны люди те картины зовут люзионом.

— Это — синематограф. При мне в Париже были пробные показы.

Вошла русоволосая девушка в длинном платье, в серо-голубой — под цвет глаз — шляпе, похожей на блюдо с яблоками и гроздью винограда.

— О-о, Глафира Ивановна! — Владимир Ильич пошел навстречу. — Давненько не виделись. Я все собирался к вам в Шошино, да так и не собрался. Как ваша сестра? Как вы сами? Оседло здесь или на перепутье? Вы же порывались сбежать в Швейцарию?

— Теперь другая мечта. Мне ведь осталось всего лишь полгода, и губернатор разрешил отбыть здесь. Кончится срок — уеду в Киев.

— Почему же в Киев?

— «Чуден Днепр при тихой погоде...» Но это я в шутку. Поеду не только любоваться родиной Шевченко. Надеюсь быть полезной там.

— Оч-чень, оч-чень хорошо! Только уговор: не теряйте связи с нами. Вы, возможно, еще не представляете себе, как будете нужны. Пусть пока в Киеве... Я говорю так потому, что там, пожалуй, достаточно наших сил.

Они присели возле обеденного стола. Владимир Ильич долго расспрашивал Глашу о ее взглядах и намерениях, порадовался за нее: «Серьезная, стойкая. И это счастье, что среди молодых есть такие!» Вслух сказал:

— Ну, что же? Киев так Киев. Явка будет?

— У меня там брат в гимназии. У них кружок.

— Осмотритесь по приезде — напишите нам. В какой-нибудь книжке. Точками в буквах. Умеете? Да вы, оказывается, опытная подпольщица! Ки-ев, — на секунду задумался Владимир Ильич. — А лучше бы, скажем, в Тверь или Орехово. К ткачихам. Помните, громкая Морозовская стачка? Там пороха в сердцах много. Подумайте. Явку дадим. Возможно, что и в Женеве понадобитесь. С шифрованием знакомы? Надя... Моя жена Надежда Константиновна, будет время, пришлет вам ключ для шифра. А кличка у вас есть? «Зайчик»? Легко запоминается.

Узнав, что через неделю Владимир Ильич поедет обратно в Шушенское, Глаша попросила отвезти, если это не окажется трудным, книжки одному рабочему.

— Рабочему — с удовольствием. Только откуда же рабочий в нашем мужицком краю.

— Это в Ивановке. На сахарном заводе. Совсем недалеко от Шушенского. Кстати, туда нанялся Курнатовский, вам, вероятно, интересно будет познакомиться с ним.

— Еще бы! Давно ищу встречи. Приносите вашу посылочку.

— А вам здесь удобно при таком ремонте? Петя Красиков просил передать... Не удивляйтесь, для меня он — Петя, — я знакома с ним чуть не с малых лет. У него вам будет лучше... Вы знаете, где он живет теперь? Дедушка-протоиерей умер, и Пете пришлось из соборного дома переехать. И серого в яблоках рысака уже нет. Придется на извозчике перевезти чемодан. Я укажу дом.

— Чемодан я отсюда, пожалуй, не возьму, — сказал Владимир Ильич после секундного раздумья. — И по утрам буду приходить сюда отмечаться в книге надзирателя. Так лучше для Петра Ананьевича. Да и для меня тоже.

7

Трехлетний Готя, белокурый мальчуган в коротких штанишках, сидел у гостя на коленях и развертывал конфетку. Семилетний Петюшка, тоже с конфеткой в руках, стоял рядом и удивленно смотрел на человека, что так сразу приветил их.

— А вы — дядя Ильич? — спросил старший. — Папа ждал вас.

Гость покачал Готю на коленке, потрогал бок:

— Щекотки не боишься? Молодчина! И ты не боишься?

— Дети! — строго окликнула ребят Виктория Антоновна, белокурая, синеглазая полька с золотым католическим крестиком на груди. — Вы уже...

— Мы уже познакомились, — поспешил Владимир Ильич успокоить мать, вошедшую в комнату.

— Извините, они у нас чрезмерно общительные.

— Нет, все нормально. Ребята у вас, Виктория Антоновна, хорошие, незастенчивые. Хотя это и непедагогично хвалить детей в глаза, но это верно. Правда, Готя?

— Павда, — кивнул головой мальчуган, дожевывая конфетку.

— Только с буквой «р» у тебя, друг, что-то не в порядке. Надо подружиться с ней. Пусть это и нелегко. Я по себе сужу.

— А старший у нас совсем не страдал детской картавостью. Он у меня — заграничный. Петенька! — Мать коснулась рукой спины сына. — Иди-ка погуляй.

Когда мальчик вышел, Виктория Антоновна не без гордости продолжала:

— В Женеве родился.

— Я тоже 'одился? — спросил Готя. — А гово'ила аист п'инес.

— Ты невоспитанный. Иди догоняй Петюшку.

— Здесь и аистов дети не видали, — сказала Виктория Антоновна, села возле столика с вязаньем. — Мне помешали досказать. Сама Розалия Марковна принимала моего старшего, жена Плеханова.

— Мне доводилось бывать у них и пить знаменитый кофе Розалии Марковны.

— В Швейцарии я училась вместе с сестрой Петра Ананьевича. Он приехал туда под предлогом навестить больную сестру. Тогда я и ввела его в семью Плехановых. С Георгием Валентиновичем они подолгу беседовали, однажды сфотографировались на берегу Женевского озера. Оба не подозревали, что эту карточку перехватят заграничные царские шпики. Она-то и погубила мужа. До последнего момента Петя отрицал встречу с Плехановым, и тут жандармы выложили на стол фотографию. Запираться дальше было невозможно. Просидел полгода в каземате Петропавловской крепости. Вы, конечно, знаете. А теперь вот эта разнесчастная ссылка. Срок подходил к концу. Я уложила чемоданы, думала — уедем в Крым или на Кавказ, словом, в теплую сторону. И вдруг ему накинули год. Вызвали в полицию и объявили постановление особого совещания министров. И добавили в назидание: «Зарубите себе на носу: не спокойный вы человек. Переписку большую ведете со ссыльными».

— Так и сказали? За большую переписку?

— Да. И я боюсь, что через год еще прибавят. Я не вынесу. Вы бы поговорили с Петей.

— Не волнуйтесь, Виктория Антоновна. По-моему, нет надобности напоминать ему о конспирации.

— Ах, я совсем не об этом.

— А о том, о чем вы подумали, я разговаривать не могу. И не буду. Это могло бы обидеть Петра Ананьевича. Он воспринял бы как недоверие.

— У нас же — дети. Поймите — дети.

— Ради них, ради всех детей и их будущего Петр Ананьевич жертвует своим спокойствием и еще многим в жизни.

— Вы всё свое. А с меня уже довольно тревожных ночей. Ветер стукнет ставней — просыпаюсь с дрожью: «К нам с обыском?» Я не зеленая девочка, понимаю — жизнь коротка, и мне хочется спокойных дней, обычных человеческих радостей, которые вы, вероятно, назовете мещанскими, обывательскими. Пусть так. Не стыжусь этих слов. Был бы покой на душе. Я уже тысячу раз пожалела, что познакомила Петю с Плехановым. Тогда думала, останемся навсегда в Швейцарии, найдем какое-нибудь дело. Но Петя рвался в Петербург. Он тогда был совсем тоненьким, обложил себя литературой, как панцирем, и было незаметно. Проехал с грузом через границу. А ночью, когда он уже успел сплавить нелегальщину, его схватили... Теперь вот агент по отправке енисейских грузов! Жалованье грошовое. После смерти дедушки помощи ждать не от кого. Еле сводим концы с концами. А ведь Петя — способный юрист. Я его представляю себе блестящим адвокатом: речи в суде, отчеты в газетах, солидный гонорар!

— Такая карьера не для Петра Красикова. — Владимир Ильич встал, сделал несколько шагов по комнате. — Не ради этого он разошелся во взглядах со своим покойным дедушкой.

— Дедушка достоин доброй памяти! — Виктория Антоновна раскрыла семейный альбом. На карточке — старик, белая борода во всю грудь, тяжелый крест с драгоценными каменьями, серебряные звезды, полученные в награду. — Немного таких людей в этом забытом богом Красноярске! На похороны вышел весь город. Все его уважали. И я его понимала. Ради меня он и Пете простил его заблуждения.

— Насчет заблуждений вы зря.

— Вижу — весь разговор затеяла напрасно.

— А вот и он сам. — Владимир Ильич, остановившись против дверей, протянул руки. — Легок на помине!

Быстро вошел Красиков, весело вскинул брови, с размаху обнял друга.

— Безмерно рад! А я несколько задержался на службе. Сейчас будем обедать. Не так ли, душенька? — Поцеловал вяло протянутую руку жены. — Ты, конечно, извинишь за маленькое опоздание?

— Накажу только тем, что подам второе в перепревшем виде.

— Ты чем-то взволнована? Не запирайся — глаза выдают.

— Мы вспоминали Женеву, — поспешил на выручку Владимир Ильич, — самого Плеханова, Розалию Марковну...

Он все время не сводил глаз с Красикова. Умело сшитый пиджак сидел на нем аккуратно и красиво, на брюках свежая складка, ботинки начищены до блеска, в верхний боковой кармашек засунуто до половины, несомненно изящным жестом, модное пенсне. Кто бы мог подумать, что это революционер, томившийся в Петропавловке? Адвокат! Уже привыкший немножко по-актерски пользоваться громкой славой присяжного поверенного. Похвально! Все может пригодиться для конспирации! А после... Нам понадобятся авторы своих законов, свои судьи...

Спросил:

— Вы уже пользуетесь очками? Не рано ли?

— Изредка. Привыкаю.

— Понятно. У вас все предусмотрено.

За обедом Петр Ананьевич, возвращаясь к прерванному разговору, сказал:

— Я тоже часто вспоминаю Женеву, хотя жили мы там очень трудно. Однако не жаловались на бедность, видя, как тяжело живут Плехановы. Почти без денег. Розалия Марковна тогда еще не имела врачебного диплома. В семье — три дочки. Сам Георгий Валентинович без какого-либо регулярного заработка. А ведь у него туберкулез, вечный бронхит. Бледные щеки. Порыжелое пальто, бахрома на истрепанных брюках.

Виктория Антоновна взглянула на мужа и, не сдержавшись, тяжело вздохнула, словно хотела сказать: «И тебя ждет то же самое».

— Но, — продолжал Красиков, — его неукротимый революционный пыл, блестящий сарказм и остроумие в разговорах и выступлениях, постоянная теоретическая и популяризаторская работа! Это в нем поражает и восхищает!

— Да, да, — подхватил Владимир Ильич, — Плеханов — блестящий ум! И мы обязаны оберегать его, как огромную марксистскую силу. Революционеры его закалки нам дороги. Оч-чень дороги. И дружба с ними чрезвычайно важна.

Тихо в доме. Давно спят дети. Спит Виктория Антоновна. Только сам Красиков и его гость сидят в дальней комнате, — они не виделись полтора года и теперь не могут наговориться.

Ульянов время от времени недоуменно посматривает в передний угол, где висит лампада — голубь в полете — перед иконой не то казанской, не то владимирской богородицы в резном киоте. Все это он видел в старой квартире, когда Петр Ананьевич еще жил у своего деда со стороны матери, протоиерея Василия Дмитриевича Касьянова. Зачем же перенесли сюда из соборного дома? Ведь сам Красиков не верит ни в бога, ни в черта, а жена, судя по крестику, остается католичкой.

Петр Ананьевич, перехватив недоуменный взгляд Владимира Ильича, скривил губы в озорноватой усмешке:

— Все имеет свой смысл! И я не знаю, как бы жил без этой святости.

Владимир Ильич понял — тут тайник, но не торопил друга с признанием, а тот продолжал, не гася усмешки:

— Все — подарки чадолюбивого деда! По случаю окончания гимназии, по случаю моих именин! В дневнике покойного я нашел запись: «Снаряжается внук Петр в Санкт-Петербург для продолжения учения. По сему случаю совершен молебен. Благослови его, Господи, Матерь Божия и Архангел Гавриил, храните его и упасите от пагубного пути!» Как видите, не помогло благословение! Я доставил деду, в душе доброму человеку, много горьких минут. Первое — женился на католичке. Потом «впал в смутьянство». Но, когда я оказался в Петропавловской крепости, дед вручил моей сестре Евгении пятьсот рублей, чтобы меня до «высочайшего повеления» выпустили под залог. И его стараниями я оказался в родном Красноярске, а не в Туруханске, не в Якутске. Однако дед не попрекал меня, что я «не отгоняю бесей крестным знамением», только как бы мимоходом напоминал о «светопреставлении» и о «страшном суде». Но все это — присказка. А сказка — в самом киоте. Увлекательная! Новейшая! Я сейчас...

Петр Ананьевич принес из кухни табуретку, встал на нее и, повернув икону лицевой стороной к стене, открыл дверцу киота, пошарил в углублении. Поставив икону на место, спрыгнул на пол с брошюрой в руке. Владимир Ильич, заинтригованный нелегальной новинкой, вскочил и хотел взять ее, но Красиков поднял руку высоко над головой:

— Минуточку терпения. Сначала я прочту несколько строк. Не могу отказать себе в редком удовольствии. Садитесь и слушайте.

Надев пенсне и встав в торжественную позу, он начал:

— «Предлагаемая брошюра написана была около года тому назад, но нами — к сожалению — получена... лишь недавно. Она, однако, за это время нисколько не утратила своего жизненного интереса и значения». — Приподняв палец, подчеркнул: — Запомните: «...жизненного интереса и значения!» Дальше: «Автор сильно и настойчиво подчеркивает неразрывную связь социалистических и демократических задач нашего движения». — Перевернул страницу. — А вот и об авторе брошюры. Он тут назван «самым талантливым», «наиболее влиятельным» и «наиболее мыслящим и инициативным» среди руководителей революционного движения в России. Читаю: «как революционер, счастливо соединяющий в себе опыт хорошего практика с теоретическим образованием и широким политическим кругозором, наш автор прекрасно сознает необходимость сосредоточения всех активных сил нашей партии на деятельности среди фабрично-заводских рабочих».

Вот как! Под этим предисловием подпись Аксельрода! Женева. «Издание Российской Социал-демократической Рабочей Партии». А теперь могу вручить.

Схватив брошюру, Владимир Ильич вслух прочел заглавие:

— «Задачи русских социал-демократов», — и щеки его вспыхнули румянцем, в беспокойных глазах запылали жаркие огоньки.

«Да не может быть?! Просто странное совпадение!..»

Торопливо перевернул несколько листков.

— Не ищите фамилии автора, — рассмеялся Красиков. — Ее нет. Но по некоторым данным... — Сунув пенсне в кармашек пиджака, наклонился поближе. — Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь! — подтвердил Владимир Ильич и, взглянув на текст, покраснел больше прежнего. — Спасибо за сюрприз.

Он порывисто обнял Красикова.

— Спасибо! Но из предисловия вы напрасно читали... Вогнали в краску.

— Всякому — свое!

— Но, но. Я уже говорил: у нас нет никого, равного Плеханову. Запомните, Петр Ананьевич. А тут такие слова... Мне неловко... Однако вы — редкий конспиратор! Где достали? Каким путем? Сколько? Себе-то оставили?

Красиков потыкал пальцем в сторону пола:

— Есть. В надежном месте.

— Тогда дайте еще. Хотя бы одну. Это же у меня первая брошюра, напечатанная в настоящей типографии русских социал-демократов! Это же праздник!

— Перед отъездом... Так надежнее.

— Верно! — Владимир Ильич схватил Красикова за руки, слегка потряс и, глядя в глаза, спросил:

— Так как же вам удалось? Выкладывайте тайну, если можно.

Они присели на диван, и Петр Ананьевич сказал:

— Получили мы в посылке с медицинским инструментарием. По вашему же совету. Через фельдшерско-акушерскую школу.

— Ай да красноярцы! Молодцы!

— К сожалению, — качнул головой Красиков, — последняя посылка. Моя сестра Евгения, можно сказать, провалилась. Правда, избежала ареста, но предписанием губернатора от должности инспектрисы отстранена. Уехала в Ачинск, поступила в больницу переселенческого управления.

— Н-да. Жаль. Большая потеря для Красноярска. А как же кружок?

— Действует. В школе осталась Анна, жена моего двоюродного брата Михаила. Через нее держу связь. И есть кружок из рабочих.

— Один?

— Не сразу Москва строилась... И наши красноярцы думают о постепенности: сначала кружки, потом из них — «Союз борьбы».

— Почему «Союз»? Теперь нужно — комитет. По решению съезда.

— Сибиряки говорят: дело не в названии, а в существе.

— Нет, и — в названии. Хотя бы по примеру Москвы. Там создан Комитет, — сказал Владимир Ильич, вспомнив о шифрованном письме Анюты, полученном в день отъезда.

Заговорили о Центральном Комитете. Ни тот, ни другой не знали, остался ли на воле кто-нибудь из его членов. Предположили худшее — Цека не существует. И неизвестно, уцелел ли кто-нибудь из делегатов съезда.

— Как бы там ни было, — Владимир Ильич, пройдясь по комнате, круто повернулся к своему собеседнику, — а блестящее начало положено: партия создана! И это — крупнейший шаг на пути слияния нашего рабочего движения с социал-демократией, с марксизмом! Теперь нужно преодолеть остатки кустарничества и раздробленности.

— Но понадобится новый съезд.

— Это — преждевременный разговор. Пока нам нужно взяться за объединение и начать его с общепартийной газеты. Она поможет собрать силы, обсудить спорные вопросы, расширить рамки пропаганды и агитации. Многое нам, батенька мой, предстоит продумать и подготовить. И устав нужен, и программа. Боевая программа решительных действий!

Потом зашла речь о литературных новинках, и Петр Ананьевич спросил:

— Вы еще не купили Горького? Вышло два тома — «Очерки и рассказы».

— Я читал в «Енисее» рецензию: «Хорошие чувства пробуждают в читателе рассказы Горького».

— Мало сказать — хорошие. Талантливый человек! Оправдывает наши надежды. И, говорят, через него, — Красиков понизил голос, — наши социал-демократы получили деньги на революционную работу.

— Великолепно! И молодцы те, кому удалось связаться с ним. Только не истратили бы по мелочам.

Они расстались, пожелав друг другу покойного сна.

Но разве можно было заснуть после таких новостей? Лежа с открытыми глазами, Владимир Ильич думал о писателе, избравшем столь редкий псевдоним — М.Горький. Читатели расшифровывают инициал — Максим. А друзья нижегородцы зовут Алексеем. Алексей Пешков. Томики его необходимо купить. Прочитать в дороге. И Надю порадовать.

Дал денег. Очень хорошо. И для партийной газеты поможет достать. И надо будет попросить у тех, кто в какой-то степени сочувствует революции. Ведь Гарин-Михайловский, не будучи марксистом, давал деньги на «Самарский вестник», когда газета была в руках социал-демократов. Калмыкова, несомненно, уделит из своих доходов от книжной торговли. И еще где-нибудь найдем для такого дела. Найдем!

8

В газете «Енисей» Ульянов часто читал статьи и заметки Скорняковых. По инициалам догадывался, что это — отец и сын.

Кто они? Полтора года назад о них не было слышно.

И вот теперь Красиков вел его к Скорняковым. По дороге рассказывал:

— Из Енисейска переехали. Там старший Скорняков попал в число неблагонадежных еще за связь с Буташевичем-Петрашевским. Здесь сразу же задумал открыть библиотеку с «кабинетом для чтения». Губернатор не позволил, как того и можно было ожидать. Тогда Никита Виссарионович решил записать библиотеку на жену. Это удалось. Разрешение получили. А весной прибыл в тюремном вагоне их сын Леонид, студент Петербургского университета, член «Союза борьбы».

— Вот как!.. И что же он?

— Выслан на три года. Он-то и пишет...

— По статьям чувствуется — марксист!

Они шли пустынным — в поздний час — Садовым переулком. На углах домов белели трафаретки недавно появившихся номеров. Красиков сказал, что номера введены для удобства сыска да наблюдения, и красноярцы прозвали их полицейскими.

— Пусть так, но это — по-европейски, — отметил Ульянов. — Для всех удобнее. Иногда и начальство, не ведая того, делает нечто благоразумное. Знаете, почему префект Осман в средневековом лабиринте Парижа прорубил Большие бульвары? Проще простреливать улицы, разрушать баррикады восставших. А городу пошло на пользу.

Остановились у дома № 12. Красиков постучал в двухстворчатую ставню одного из окон, словно в стену тюремной одиночки. В ту же минуту послышались торопливые шаги в сенях, парадная дверь на невысоком крылечке распахнулась, и к ним вышел в пиджаке и манишке крупнолицый молодой, но уже степенный человек профессорской осанки.

— Вот вы какой! А по статьям я вас представлял себе иным — юным забиякой в косоворотке, — улыбнулся Владимир Ильич, пожимая руку. — Гостей принимаете? Время у вас есть? Хорошо. Я тоже очень рад познакомиться. Вас не удивляет, что назвал забиякой? Уж очень вы ловко и смело для легальной газеты даете отпор местным либералам! Такое встречается не часто в сибирской периодике.

— Вы, Владимир Ильич, я вижу, увлекающийся человек, — заметил Леонид Никитич, когда провел гостей в дом. — Перехваливаете меня.

— Не скромничайте. Я чувствую, что вам иной раз хочется размахнуться и ударить с озорством и силой Васьки Буслая, но... приходится умерять свой пыл. Умерьте еще немножко. В интересах конспиративности. Вы — на виду у всех. Если будете держаться в тени — сделаете больше. Ведь вы, я понимаю, пишете не для славы? Возьмите себе псевдоним, да не один. Однако что же я? С порога — поучения. Извините, невольно вырвалось.

— Я мотаю на ус, — рассмеялся Скорняков. — Спасибо. Вам со стороны виднее.

Владимир Ильич успел окинуть взглядом полки с книгами и, указав на дверь, спросил:

— А «кабинет для чтения» здесь? Вероятно, там будет нам удобнее, если есть запасный выход. Предусмотрели? Вот и отлично!

На столах лежали свежие газеты и журналы, но Ульянов, удерживаясь от соблазна, сказал, что читать придет завтра утром.

Поговорили о Питере, об общих знакомых, уцелевших при последнем «жандармском набеге», потом Владимир Ильич мягко и тактично спросил о здешнем кружке. И Скорняков начал перечислять своих кружковцев, не называя — по конспиративной привычке — ни фамилий, ни прозвищ.

Ульянов пригибал на левой руке палец за пальцем:

«Два столяра из железнодорожных мастерских, обойщик, слесарь. Очень хорошо! Еще столяр из депо. Великолепно! Табельщик лесопильного завода, — пригнул палец на правой руке. — Маляр. Все — рабочие! Лучшего и желать нельзя. Красноярцы — на правильном пути! Можно надеяться, депо и мастерские будут нашими крепостями».

— А кирпичный завод? — спросил Леонида Никитича. — Есть ли какие-нибудь связи?

— В библиотеке бывает один парень. Пока присматриваюсь к нему.

Зашла речь о беседах, и Ульянов припомнил свои лекции и рефераты в питерских рабочих кружках. Скорняков рассказал, что собираются они так же, как там, в разных квартирах, чаще всего в железнодорожной слободке, а иногда и в лесу. Летом это удобно. Правда, приходится выставлять охрану на тропинках.

Владимир Ильич посоветовал: красноярцам пора установить связь с другими городами, прежде всего с Томском, имея в виду не только рабочих, но и студентов; с Иркутском, помня о соседнем Александровском централе; с Читой и окрестными каторжными тюрьмами, где вольнолюбивый дух, конечно, жив со времен декабристов; с молодой станцией Обь — оттуда идут дороги во все стороны.

— Ну, я наговорил много. Вы сами знаете — это программа-максимум.

— Мы и должны стремиться не к малому, а к большому, — подтвердил Скорняков.

— Ты служишь на железной дороге, и у тебя огромные возможности, — подбодрил Красиков.

— В токарном цехе, я чувствую, будет забастовка. Один из нашего кружка работал на Урале, участвовал в серьезной стачке. Здесь рассказал своим товарищам. С ним согласны многие. Первое требование — по субботам восьмичасовой рабочий день. Для начала хотя бы по субботам.

— Пора сибирякам! И по крупному политическому счету.

— Выпустим листовку.

— Очень хорошо! — Владимир Ильич, не усидев, сделал несколько шагов между столиками. — А техника размножения?

— Техники еще нет, — ответил Красиков. — И не знаем, с какого конца начинать.

— Напишем от руки, — уточнил Леонид Никитич. — Печатными буквами.

— Много ли вы напишете? Два десятка. Капля вместо крайне нужного печатного моря! В этом отстает Красноярск. От маленького, заброшенного к черту на кулички Верхоленска отстает. Там покойник Федосеев размножил манифест партийного съезда! На мимеографе! Один человек! А Томск? Я не случайно упомянул студенческую Мекку Сибири, — там в университете уже не первый год работает печатня, правда — только гектограф. Но и это достойно подражания. Понимаю, трудно. — Владимир Ильич снова подсел к товарищам. — Пишите пока от руки. А содержание листовки?

— Против штрафов. Но на этом не остановимся. Добавим политики. Вспомним казнь Александра Второго. И скажем: казнить надо не царя, а русское самодержавие.

— Совершенно верно! — Ульянов, перегнувшись через стол, пожал руку Скорнякову. — О псевдониме не забудьте.

Когда шли обратно, Владимир Ильич думал о своей новой статье, которую он напишет, непременно напишет в ближайшее время:

«Семена социал-демократических идей заброшены уже повсюду в России. От Петербурга до этого далекого Красноярска, от Кавказа до Урала. Вот отличительная черта последних лет!»

Во всех дворах, звеня цепями, лаяли собаки. На улицах стучали деревянные колотушки сторожей.

Город спал глубоким сном.

Просмотрено: 406