Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Проза о Ленине | В.И. Ленин в литературе

Коптелов Афанасий Лазаревич | Возгорится пламя. Глава 2.

Глава вторая

1

Сквозь непролазные леса пробралась весна за Прибайкальские хребты, сорвала снежные папахи с высоких сопок, растопила сугробы в тесных долинах, взломала лед в верховьях Лены.

Но в последние апрельские дни со всей исполинской силой дохнул север. Выпал снег по колено, покрылся жесткой коркой. В речных теснинах тяжелый морозный ветер остановил льдины и спаял в громоздкие заторы.

Федосеев проснулся от головной боли. Казалось, ледяные клещи стиснули виски и придавили к соломенной подушке. Руки болели тоже: он подержал ладони на лбу, потер возле ушей, и в голове потеплело. Пошевелил ногами, обутыми в потрепанные валенки; откинул с груди жесткую дерюгу, какими в деревнях застилают полы, и встал. Под его шагами заскрипели половицы, в щели из промороженного подполья тянуло холодом. Смутно синели окна, — начинался рассвет, студеный, безрадостный.

Вчера, почувствовав слабость во всем теле, не смог сходить в лес за дровами. Осталось только два полена. Сейчас расколол их на несколько частей, сложил в русской печи и поджег. Накинув на плечи куртку, стеганную на оческах льна, сел перед задымленным челом.

Вспомнил — сегодня первое мая! Не сходить ли ему к политическим ссыльным? Поздравить. От дружеской беседы согреется душа... Но к кому пойдешь? И не время для визитов. Того и гляди, станут приглашать за стол, а сами переглянутся, — дескать, нарочно пришел к завтраку, чтобы подкормиться у таких же обездоленных и вынужденных экономить каждый кусок. У кого-нибудь прорвется жалость. А он не хочет жалости, не хочет подачек ни от родных, с которыми у него разные пути-дороги, ни от знакомых, пусть даже искренне заботливых. А недруги опять сочинят какую-нибудь гаденькую небылицу... Нет, ни к кому он не пойдет, даже к доктору Ляховскому. Тот ведь непременно спросит по своей врачебной привычке: «Ну, а как мы себя чувствуем?» Этот бесполезный вопрос — соль на больную рану.

Однако пора завтракать. В котелке оставалась кипяченая вода. За ночь она покрылась ледяной коркой. Николай Евграфович сунул котелок в печку, к догоравшим поленьям.

Когда вода подогрелась, налил в помятую жестяную кружку, достал с полки черствый кусок хлеба и густо посолил крупной солью.

Откусывал осторожно, — болели зубы, кровоточили десны. Эта напасть не миновала и других ссыльных. Доктор Ляховский всех утешает: недель через пять в тайге вырастет черемша — отличное лекарство! Помогает лучше чеснока. Исправник, надо надеяться, даст разрешение сходить в тайгу. Черемши нужно нарвать побольше и, по примеру местных жителей, засолить в кадках про запас. Может быть, те, у кого еще сохранились силы, и пойдут за черемшой, а ему поздно думать об этом...

Вынул из кармана маленький револьвер-»бульдог». Ствол у него коротенький, да и весь он умещается на ладони. Но пули достаточно крупные...

Не заржавел ли?.. Покрутил барабан, попробовал взвести курок. Все в порядке. Можно не сомневаться...

С некоторыми из книг Федосеев уже расстался — отправил ссыльным сектантам-духоборам в Якутскую область.

Николай Евграфович отогрел в печке замерзшие чернила, достал лист бумаги и написал в правом верхнем углу: «1 мая 1898 г., Верхоленск», а левее и чуть пониже: «Многоуважаемый Лев Николаевич, на днях я получил письмо от духоборов». Отогревая пальцы дыханием, Федосеев поименовал всех сектантов, сосланных в Якутскую область, а также и умерших по дороге. Сейчас ему известно: оставшиеся в живых (все 30 человек!) зимуют в одной тунгусской юрте. Весной собираются построить дома и расчистить землю для пашни. Им необходима денежная помощь, — казенного пособия, он это по себе знает, недостаточно даже на одно пропитание.

Упоминание о себе раздосадовало Николая Евграфовича, и он, взяв чистый лист, заново переписал начало письма. Сообщил только, что духоборы получили его посылку с книгами. Можно надеяться, что и посылка из Ясной Поляны дойдет до них. Книги им нужны, начиная от азбуки и кончая общеобразовательными. А более всего — деньги. Для перевода есть надежный адрес земского заседателя 2-го участка. На этого чиновника можно положиться.

Письмо Толстому закончил словами: «В середине мая я увижусь со второй партией духоборов, высылаемых на Усть-Нотору».

Но доведется ли встретиться?

Доктор Ляховский советует написать прошение генерал-губернатору о переводе по состоянию здоровья в южные волости Сибири. Не попробовать ли? Чем черт не шутит, вдруг разрешат. В Минусинский бы округ. Там — Глеб Кржижановский, Василий Старков. Там — Владимир Ильич, «Волжанин», питерский «Старик». Совсем недавно Глеб писал о нем. Строки письма запомнились слово в слово:

«Он — пример для всех политических ссыльных! Человек необычайной аккуратности и самодисциплины. Всегда веселый, живой и общительный товарищ. Ему, единственному из нас, незнакома хандра изгнанника. От общения с ним я всегда испытываю чувство особой полноты жизни. Он — в работе, в думах о будущем».

Глеб называет будущую книгу их общего друга сокрушительным ударом по либеральным народникам, глубоким исследованием ученого.

— Да, за один год две книги! Это — работа!

Николай Евграфович, наскоро одевшись, отнес письмо на почту. На обратной дороге вдруг остановился посреди улицы, потоптался, окидывая взглядом гиблый городок, и, как бы спохватившись, быстрым шагом пошел к дому, где квартировал доктор Ляховский.

2

Яков Максимович Ляховский записал в своей тетради:

1 мая 1898 года. Ужасный край! Тоже мне — весна! Мороз не уступает крещенскому или сретенскому!

И как тут живут люди по своей доброй воле? Почему не уедут в губернии с более мягким климатом? Не понимаю. Они, здешние старожилы, даже восторгаются своей Сибирью. По-моему, тут жить хорошо только медведям, которые всю зимушку напролет спят себе в берлоге.

А в России сегодня — милый праздник. В Приднепровье и на Волге люди встречают май: горожане выезжают с самоварами на лесные полянки. В корзинах — боже мой! — какой только снеди нет. Вспомнишь — слюнки текут. На траве расстилается скатерть... Рядом кукуют кукушки. Прелесть — другого слова не подберу.

Неожиданно зашел Федосеев, необычно оживленный. В здоровом состоянии он — великолепный собеседник. Помимо марксизма, отлично знает историю, литературу. Говорит красиво. И, с кем бы он ни разговаривал, никогда не дает почувствовать своего умственного превосходства. Такие собеседники встречаются редко. Я знаю еще одного — это «Старик».

Смотрел на Николая Евграфовича и восхищался. Можно было подумать, что его подменили. Вместо нервного тика — на лице улыбка здорового человека.

Отчего такая неожиданная перемена?

Заговорили о празднике рабочих. Хотя, говорит, мы по устаревшему календарю и отстали от Запада на двенадцать дней, а надо бы отметить. Листовку бы выпустить.

— Зачем? — спросил я.

— На улицах расклеить. Пусть все знают — социал-демократы не впали в спячку и революция неотвратима.

У меня на листовки свой взгляд. Еще в Петербурге я говорил: «Не нужно печатать написанные на чисто политические темы». Но со мной не согласились. А жизнь покажет, что я прав.

К концу разговора Николай Евграфович сник, будто льдинку проглотил и она застряла у него в горле.

2 мая. Два «события» волнуют сегодня здешних обывателей. На рассвете по одному из переулков пробежал сохатый за реку, и ни одна собака не взлаяла на него. Считают, что это — оборотень.

Женщины пересказывают: в какой-то деревне, не запомнил названия, баба родила мышь о двух головах. Крестятся и недоуменно спрашивают — какая напасть поджидает их? За тот бабий грех навалится на людей горячка или поголовно всех насмерть затрясет двенадцатая лихоманка?

А Федосеев собирается подбрасывать им листовки с политикой!

3 мая. Опять приходил Николай Евграфович. Какой-то тихий, снова поблекший. Суховато спросил — нет ли ненужных мне популярных книг. Он пошлет их духоборам. Но у меня только медицинские.

4 мая. Привезли последнюю почту по зимней дороге. Для меня неожиданно оказалось письмо из Архангельска. Его написала политическая ссыльная Мария Германовна Гопфенгауз, невеста Федосеева. Мой адрес ей прислал «Старик». До ссылки она была связной между ним и Федосеевым. В последнее время она не получает от Николая Евграфовича ответов на свои письма. Доходят ли они до Верхоленска? Там ли Николай? Здоров ли он?

Как врач, ответил ей, что Федосеев болен и что за ним необходим присмотр. Пусть она, невеста, приложит это письмо к прошению, и тогда, надо полагать, ей разрешат отбыть последние годы ссылки здесь.

5 мая. От злой тоски-недоли меня спасает врачебная практика. Появляются даже деревенские пациенты, чаще всего с трахомой. Страшный бич всей округи! Но я не офтальмолог. Не понимают. Плачутся: от заговора знахарок и от крещенской воды — никакого толка. Кланяются до земли: примочки бы пользительной, хоть малую толику. А ежели нет ее у дохтура, то не растолмачит ли он про путь-дорогу к святому ключу.

Не раз я задумывался — с чего началась моя популярность? Оказывается, с облаток, которых здесь никто не видал. Дал хину в облатке одному малярику, и пошла добрая слава. Считают облатку за панацею. Даже чахоточные просят «малюсеньких заглотышей». Отказываю — обижаются. Советую пить медвежье сало, староверы плюются: «ведьмедь поганый».

6 мая. Природа сжалилась над злосчастным краем: резко потеплело. Заиграли ручьи, снова двинулся лед.

Ссыльные греются, сидя на завалинках. Теперь единственное огорчение — не будет почты, пока не откроется через лесные дебри и буераки, как называют здесь ложбины, косогоры да холмы, колесный путь.

И мне придется долго ждать ответа генерал-губернатора на мое прошение о переводе в более южный город. Исправник, у которого я лечил жену, успокаивает: за примерное поведение «его высокопревосходительство разрешит».

Я достал карту Нового света и каждый день смотрю на нее. Если поеду из Владивостока, прямой путь через Тихий океан в Сан-Франциско. Около девяти тысяч верст! Несомненно, покачает на волнах, но это не беда — вынесу. Зато прибуду в красивейший из городов мира. Пожалуй, там и займусь практикой. Доктора нигде не остаются без заработка.

7 мая. Видел на улице Федосеева. Его и солнышко не отогрело. На лице опять нервный тик. Подозреваю, что последняя почта могла доставить еще одно письмо с клеветническим измышлением. Опасаюсь за него. И, оказывается, не я один: более близкие к нему люди пытались выкрасть у него револьвер. К сожалению, попытки не увенчались успехом.

И вряд ли такими паллиативными мерами можно уберечь беднягу. Вот если бы приехала невеста...

8 мая. Мы провели объединенное собрание политических ссыльных, на котором об Юхоцком записали, что он «сознательно вредит революционному делу». А с пасквилянта, как с гуся вода!

Николай Евграфович размножает это решение, пользуясь своей техникой [Прим. - Я.М.Ляховский имел в виду мимеограф, привезенный Н.Федосеевым из Москвы тайно от тюремщиков, жандармов и конвойного начальства.], собирается разослать по всем колониям ссыльных.

9 мая. Закончился ледоход, запоздавший сверх всяких мер. Лена выбросила на берега громадные льдины. Обыватели горюют — к плохому году: ячмень не уродится. А привозной хлеб и без того, как говорится, «не по зубам», — в три раза дороже, чем в Красноярске. У ссыльных единственная надежда на помощь родственников. Кому не присылают денег, тот принужден голодать.

Федосеев по-прежнему отказывается от дружеской помощи. В нем угрожающе возрастает болезненная мнительность — результат злых наветов. К тому же — сильно выраженная дистрофия и крайнее нервное истощение.

12 мая. Знаю, кое-кто подумывает о побеге. Для меня это не подходит. В таком случае пришлось бы перейти на нелегальное положение, а я ведь прежде всего врач, и мне нужна практика.

15 мая. Популярность Николая Евграфовича растет. Под его влиянием некоторые народники стали изучать марксистскую литературу. Если бы он был здоров!

17 мая. А паузка со ссыльными с верховий Лены почему-то нет. Что могло случиться? Местные жители недоумевают, — первые паузки всегда приплывали вслед за ледоходом.

18 мая. Пришла почта по летней дороге!

Николаю Евграфовичу оказалось письмо со штампом Минусинска. Я отнес. Знал, что обрадуется. Так оно и случилось. Писал «Старик». И к письму приложил вырезку из газеты «Енисей» — описание сибирской свадьбы, со всеми песнями и припевками. У Николая Евграфовича засияли глаза, посвежели впалые щеки, — он сам на Архангельском севере записывал народные песни.

Но не ради же свадебных песен прислал «Старик» газетную вырезку? Присмотрелись — тайное послание. В начале — наш девиз: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Мы переглянулись. Что-то очень важное? Даже руки у обоих задрожали: буквально сгораем от нетерпения. Стали расшифровывать заголовок: «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии». И радость электрическим током пронизала нас. Обнимаемся, целуем друг друга. Был партийный съезд! Революция недалека!

И вдруг у Николая обмякли руки:

— Вы доживете...

Я шлепнул его по плечу.

— Все доживем!

23 мая. Паузок приплыл!

Население города вышло на берег. Всем не терпелось узнать, что же случилось.

На паузке — одни уголовники да еще духоборы. Политические отправлены назад в Александровский централ. За что? «Взбунтовались» на Якутском тракте. Конвойному начальнику вздумалось за какую-то маленькую провинку на выходе с очередного этапа поставить их позади уголовников. Они заявили протест, ослушались команды. Боялись, что вечером на этапе уголовники, придя первыми, раскупят у крестьянок все продукты. Продолжался ропот. Офицер скомандовал: «По смутьянам огонь!» Грохнул залп. К счастью, некоторые успели лечь на землю. Убитых только трое.

Федосеев принес духоборам книги, дозволенные цензурой. В книгах — оттиски партийного манифеста. Улучив минуту, когда не было рядом жандармов, попросил передать в Якутске «политикам».

Мимо проходил Юхоцкий, издевательски присвистнув, спросил:

— Оттаял, господин дворянин? А я уже молился за упо...

Не дав договорить, Николай Евграфович схватил обидчика за грудь. Их успели разнять. Городовой отвел Федосеева в каталажку. Я пошел туда в качестве свидетеля, замолвил слово как врач о больном.

При обыске в кармане у арестованного револьвера не оказалось. Через три дня выпустят.

3

Июнь забросал окрестности Верхоленска цветами: вслед за синими медунками расцвели жарки, будто пламя охватило взгорки и ложбины.

Но весна не сняла гнета с души. И начало лета не принесло радости...

Яков Максимович записывал:

12 июня. Второй год идет, как я в этом краю, а не могу привыкнуть. Все здесь не наше, не российское. Небо — выцветший ситец. Елки — монахини. Кедры — волосатые медведи. Даже здешнее лакомство — кедровые орешки не полюбились мне.

13 июня. Вот уж, действительно, несчастливое число! Хотя и не суеверный я.

Жандармы дознались, что из Верхоленска рассылается партийный манифест, и нагрянули с обыском. Хотя у меня ничего предосудительного не взяли, боюсь, что теперь генерал-губернатор на мое прошение ответит отказом.

У Федосеева тайник в подполье оказался надежным, — нашли только одну брошюру, напечатанную в Женеве. А им и того достаточно, чтобы угнать Николая еще дальше на север, куда-нибудь к полюсу холода. Он сильно опасается новой кары.

14 июня. Партийный манифест делает свое дело — колонии ссыльных раскалываются: кое-кто из народников начинает прозревать и переходить на сторону социал-демократов.

Из Якутска такие же вести.

15 июня. Дошел слух, что где-то в якутском улусе застрелился один поляк, член партии «Пролетариат». За спиной — пятнадцать лет тюрьмы и ссылки, на шестнадцатом нервы не выдержали.

— На шестнадцатом? — переспросил Федосеев, и на его лице проступила синева. Похоже, вспомнил и подсчитал свои тюремные годы.

16 июня. Где предел людской подлости? Мудрецы искали — не нашли.

Бедняге Федосееву пришел еще один пасквиль. Вероятно, такой же, как и прежние. Собирают дрязги — полбеды. Но его называют «чужаком», «дворянским недоноском, примазавшимся к рабочему движению». Это и ранит Николая Евграфовича в самое сердце. Знакомые люди видели: нервно вскрыв конверт и взглянув на первые строчки, он изорвал письмо. И — в лес. Голова у него вздрагивала, ноги волочились. Казалось, вот сейчас споткнется и упадет лицом в землю. Сосед — за ним. Стал окликать. Нашел в чаще:

— Куда вы направились?

— Просто... Птиц послушать.

Мне его сосед сказал: «Евграфыч любит природу. Если он задумал... В избе не сделает. Уйдет прощаться с лесом».

Целый день Николая не оставляли одного, как бы дежурили у больного.

18 июня. По словам дежурных, Федосеев разбирал бумаги: одни тетради укладывал в корзину, другие кидал на шесток. Потом сходил к лавочникам, спросил — сколько должен за хлеб, за соль, за керосин и спички. Записал в книжечку. И пообещал рассчитаться в ближайшие дни.

19 июня. Новые ссыльные привезли газету «Рабочая мысль». Первый номер выпущен на гектографе еще осенью прошлого года. Теперь здесь ходит по рукам.

Я ничего не понимаю: откуда взялась такая газета? Неужели ее могли составить социал-демократы? В программной передовой написано: «Рабочий сам берется за свою судьбу, вырвав ее из рук руководителей», то есть интеллигентов. А в конце: «рабочие для рабочих».

Что же, свернуто социал-демократическое знамя?

Юхоцкий присвистывает и показывает кукиш: «Нашему дворянину от ворот поворот!»

Николай Евграфович совсем пал духом. Выронил газету из рук и долго крутил опущенной головой.

Нужна борьба. А у него, как видно, уже нет сил.

20 июня. Соседская девочка заметила: Николай Евграфович унес в лес какой-то сверток. Неужели расстался с самым дорогим, привезенным из Москвы по этапу? Тогда есть все основания опасаться за трагический исход.

21 июня. Сегодня Николай Евграфович отправил какое-то письмо. Родным? Едва ли. Он с ними порвал еще в юности. Скорее всего Марии Германовне.

Мы виделись утром. Он был совершенно спокоен, улыбнулся и сказал:

— Через неделю можно идти за черемшой...

А днем дочка хозяйки принесла соседу-ссыльному прощальную записку.

— Дядя Коля, — сказала девочка, — пошел в Глубокую падь.

Сосед и его жена-врач побежали по следу... Не успели догнать. В нескольких шагах от них за елками раздался выстрел. Послышался стон...

Когда я прибежал туда, его уже перевязали. Несчастный оказался нетранспортабельным: тронешь грудь — скрипит зубами от боли. Пришлось сходить за морфием.

Пуля прошла под сердцем и, как видно, застряла в позвоночнике.

Прибежало еще несколько человек.

Женщины рыдали.

Николай с трудом шевелил запекшимися губами:

— Не надо...

Все поняли — «Не надо плакать». А потом услышали:

— Жи-ить...

Так раненые просят пить.

Из елок сделали носилки, перенесли в избу, уложили в кровать.

Почувствовав после морфия облегчение, Николай с полузакрытыми глазами заговорил, будто сам себе:

— Не надо было... Жить бы мне. Впереди столько работы...

24 июня. Вчера похоронили нашего честнейшего, измученного болезнями и происками негодяев друга. Человека с большой буквы. На кладбище запрещено хоронить самоубийц и неверующих. Погребли мы его возле кладбищенской ограды.

Умер в сознании, и смерть была мучительной.

Незадолго до кончины глаза его остановились на моем лице. Он вспомнил друзей и попросил передать, что умирает не от разочарования, а с полной беззаветной верой в жизнь. Только сил нет. Больной, дескать, уже никому не нужен. Просил так и написать «Старику».

Еще сказал:

— Про... щайте. Живите все. Вы увидите наше красное... Знамя высоко, свободно... А я... Десять лет... по тюрьмам. Силы кончились. Не мог... Не нужен больше... никому. Прощ...

Не договорил.

Я закрыл его глаза.

Страшно подумать — трагедия на этом не кончилась. Когда мы пошли заявлять о его смерти, полицмейстер сказал, что получена депеша: М.Г.Гопфенгауз разрешено переехать сюда.

27 июня. До сих пор не могу прийти в себя — Мария Германовна, вероятно, уже в дороге. Приедет... к могиле.

Не случилось бы еще одной беды...

30 июня. Выполняя последнюю волю покойного, продал его книги и расплатился с лавочниками. Не хватило. Соберем и доплатим: пусть не поминают лихом.

Архив приготовил к пересылке «Грызуну»[Прим. - Г.М.Кржижановскому. Одна из его подпольных партийных кличек была «Суслик».]. Он отберет самое ценное и передаст «Старику». Покойный не хотел обременять черновой работой до крайности занятого человека.

Пока не знаю, каким путем отправить корзину. Почта не примет из-за неподходящего объема и веса. И не привлечь бы внимание враждебных глаз. Найти бы надежного человека, который по пути довез бы до Красноярска, а там перешлют.

1 июля. Покойному пришло письмо без обратного адреса. Куда его девать? Мы решили вскрыть. Там, помимо всего, лежала четвертная, старая, помятая, чтобы не хрустела под пальцами, не прощупывалась сквозь конверт. Видна привычка к конспиративности. Кто прислал? Почтовый штамп Подольска. Московской губернии. Подписано буквой А. Мое внимание привлекли строки: «Вы вспомните меня. Мне вы подарили свою карточку перед отправкой в Сибирь тюремного вагона. Храню ее». Почерк женский.

Отправительница надеялась, что от нее-то Николай Евграфович примет эту небольшую денежную помощь.

Эх, если бы пораньше!..

Мне подумалось, что прислала деньги старшая сестра «Старика». Перешлю ему письмо и спрошу, как поступить с 25 рублями? Израсходовать бы их на оградку и памятник.

2 июля. Наконец-то мне разрешено оставшиеся полтора года отбыть в Чите.

Как я ждал этого ответа! Но, получив его, даже не обрадовался, словно присвоил то, что по праву принадлежало Николаю.

Не уеду, пока не соберу достаточно денег и не поставлю памятника.

О Марии Германовне нет вестей. Где она? Через неделю может приехать.

И ничего-то бедняжка не подозревает!

Просмотрено: 374