Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Маяковский Владимир | ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН

Российской коммунистической партии посвящаю

Время - начинаю про Ленина рассказ.
Но не потому, что горя нету более,
время потому, что резкая тоска
стала ясною осознанною болью.
Время, снова ленинские лозунги развихрь.
Нам ли растекаться слезной лужею, -
Ленин и теперь живее всех живых.
Наше знанье - сила и оружие.
Люди - лодки. Хотя и на суше.
Проживёшь своё пока,
много всяких грязных ракУшек
налипает нам на бока.
А потом, пробивши бурю разозлённую,
сядешь, чтобы солнца близ,
и счищаешь водорослей бороду зелёную
и медуз малиновую слизь.
Я себя под Лениным чищу,
чтобы плыть в революцию дальше.
Я боюсь этих строчек тыщи,
как мальчишкой боишься фальши.
Рассияют головою венчик,
я тревожусь, не закрыли чтоб
настоящий, мудрый, человечий
ленинский огромный лоб.
Я боюсь, чтоб шествия и мавзолЕи,
поклонений установленный статУт
не залили б приторным елЕем
ленинскую простоту.
За него дрожу, как за зеницу глаза,
чтоб конфетной не был красотой обОлган.
Голосует сердце - я писать обязан
по мандату долга.
Вся Москва. Промёрзшая земля дрожит от гуда.
Над кострами обмороженные с ночи.
Что он сделал? Кто он и откуда?
Почему ему такая почесть?
Слово зА словом из памяти таская.
не скажу ни одному - на место сядь.
Как бедна у мира слОва мастерская!
Подходящее откуда взять?
У нас семь дней,
У нас часов - двенадцать.
Не прожить себя длинней.
Смерть не умеет извиняться.
Если ж с часами плохо,
мала календарная мера,
мы говорим - «эпоха»,
мы говорим - «эра».
Мы спим ночь.
Днём совершаем поступки.
Любим свою толочь
воду в своей ступке.
А если за всех смог
направлять потоки явлений,
мы говорим - «пророк»,
мы говорим - «гений».
У нас претензий нет, -
не зовут - мы и не лезем;
нравимся своей жене,
и то довольны донЕльзя.
Если ж, телом и духом слит,
прёт на нас непохожий,
шпилим - «царственный вид»,
удивляемся - «дар божий».
Скажут так, - и вышло ни умно, ни глупо.
Повисят слова и уплывут, как дЫмы.
Ничего не выколупишь из таких скорлупок.
Ни рукам ни голове не ощутимы.
Как же Ленина таким аршином мерить!
Ведь глазами видел каждый всяк -
«эра» эта проходила в двери,
даже головой не задевая о косяк.
Неужели про Ленина тоже:
«вождь милостью божьей»?
Если б был он царствен и божествен,
я б от ярости себя не поберёг,
я бы стал бы в перекоре шествий,
поклонениям и толпам поперёк.
Я б нашёл слова проклятья громоустого,
и пока растоптан я и выкрик мой,
я бросал бы в небо богохульства,
по Кремлю бы бомбами метал: д о л о й!
Но тверды шаги Дзержинского у гроба.
Нынче бы могла с постов сойти Чека.
Сквозь мильоны глаз, и у меня сквозь оба,
лишь сосульки слёз, примёрзшие к щекам.
Богу почести казённые не новость.
Нет! Сегодня настоящей болью сердце холодей.
Мы хороним самого земного
изо всех прошедших по земле людей.
Он земной, но не из тех, кто глазом
упирается в своё корыто.
Землю всю охватывая разом,
видел то, что временем закрыто.
Он, как вы и я, совсем такой же,
только, может быть, у самых глаз
мысли больше нашего морщинят кожей,
да насмешливей и твёрже губы, чем у нас.
Не сатрапья твёрдость, триумфаторской коляской
мнущая тебя, подёргивая вожжи.
Он к товарищу милел людскою лаской.
Он к врагу вставал железа твёрже.
Знал он слабости, знакомые у нас,
как и мы, перемогал болезни.
Скажем, мне бильярд - отращиваю глаз,
шахматы ему - они вождям полезней.
И от шахмат перейдя к врагу натурой,
в люди выведя вчерашних пешек строй,
становил рабочей - человечьей диктатурой
над тюремной капиталовой турой,
И ему и нам одно и то же дорого.
Отчего ж, стоящий от него поодаль,
я бы жизнь свою, глупея от восторга,
за одно б его дыханье отдал?!
Да не я один! Да что я лучше, что ли?!
Даже не позвать, раскрыть бы только рот -
кто из вас из сёл, из кожи вон, из штолен
не шагнёт вперёд?!
В качке - будто бы хватил вина и горя лишку -
инстинктивно хоронюсь трамвайной сети.
Кто сейчас оплакал бы мою смертишку
в трауре вот этой безграничной смерти!
Со знамёнами идут, и так. Похоже -
стала вновь Россия кочевой.
И Колонный зал дрожит, насквозь прохожен.
Почему? Зачем и отчего?
Телеграф охрип от траурного гуда.
Слёзы снега с флажьих покрасневших век.
Что он сделал, кто он и откуда -
этот самый человечный человек?
Коротка и до последних мгновений
нам известна жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь товарища Ленина
надо писать и описывать заново.
Далеко давным, годов за двести,
первые про Ленина восходят вести.
Слышите - железный и лужёный,
прорезая древние века, -
голос прадеда Бромлея и Гужона -
первого паровика?
Капитал его величество, некоронованный, невенчанный,
объявляет покорённой силу деревенщины.
Город грабил, грёб, грабастал,
глыбил пуза касс,
а у станков худой и горбастый
встал рабочий класс.
И уже грозил, взвивая трубы зА небо;
- Нами к золоту пути мостИте.
Мы родим, пошлём, придёт когда-нибудь
человек, борец, каратель, мститель! -
И уже смешались облака и дЫмы,
будто рядовые одного полка.
Небеса становятся двойными,
дымы забивают облака.
Товары растут, меж нищими высясь.
Директор, лысый чёрт,
пощёлкал счётами, буркнул: «кризис!»
и вывесил слово «расчёт».
КрАпило сласти мушиное сЕево,
хлебА зерном в элеваторах портятся,
а под витринами всех Елисеевых,
живот подведя, плелась безработица.
И бурчало у трущоб в утробе,
покрывая детвориный плачик:
- Под работу, под винтовку ль, нА - ладони обе!
Приходи, заступник и расплатчик! -
Эй, верблюд, открыватель колоний! -
Эй, колонны стальных кораблей!
Марш в пустыни огня раскалённей!
Пеньте пену бумаги белей!
Начинают чёрным латАться
оазисы пальмовых нег.
Вон среди золотистых плантаций
засечённый вымычал негр:
- У-у-у-у-у, у-у-у! Нил мой, Нил!
Приплещи и выплещи чёрные дни!
Чтоб чернее были, чем я во сне,
и пожар чтоб крови вот этой красней.
Чтоб во всём этом кофе, враз, вскипелом,
вариться пузатым - чёрным и белым.
Каждый добытый слоновий клык -
тык его в мясо, в сердце тык.
Хоть для правнуков, не зря чтоб кровью литься,
выплыви, заступник солнцелицый.
Я кончаюсь, - бог смертей пришёл и поманил.
Помни это заклинанье, Нил, мой Нил! -
В снегах России, в бреду Патагонии
расставило время станки потогонные.
У ИвАнова уже у Вознесенска каменные туши
будоражат выкрики частушек:
«Эх, завод ты мой, завод,
желтоглазина.
Время нового зовёт
Стеньку Разина».
Внуки спросят: - Что такое капиталист? -
Как дети теперь: - Что это г-о-р-о-д-о-в-о-й?.. -
Для внуков пишу в один лист
капитализма портрет родовой.
Капитализм в молодые года
был ничего, деловой парнишка:
первый работал - не боялся тогда,
что у него от работ засалится манишка.
Трико феодальное ему теснО!
Лез не хуже, чем нынче лезут.
Капитализм революциями своей весной
расцвёл и даже подпевал «Марсельезу».
Машину он задумал и выдумал.
Люди, и те - ей!
Он по вселенной видимо-невидимо
рабочих расплодил детей.
Он враз и царства и графства сжевал
с коронами их и с орлами.
Встучнел, как библейская корова или вол,
облизывается. Язык - парламент.
С годами ослабла мускулов сталь,
он раздобрел и распух,
такой же с течением времени стал,
как и его гроссбух.
Дворец возвёл - не увидишь такого!
Художник - не один! - по стенам поёрзал.
Пол ампиристый, потолок рококОвый,
стенки - Людовика XIV, Каторза.
Вокруг, с лицом, что равно годится
быть и лицом и ягодицей,
задолицая полиция.
И краске и песне душа глуха,
как корове цветы среди луга.
Этика, эстетика и прочая чепуха -
просто - его женская прислуга.
Его и рай и преисподняя -
распродаёт старухам
дырки от гвоздей креста господня
и перо хвоста святого духа.
Наконец, и он перерос себя,
за него работает раб.
Лишь наживая, жря и спя,
капитализм разбух и обдряб.
Обдряб и лёг у истории на пути
в мир, как в свою кровать.
Его не объехать, не обойти,
единственный выход - взорвать!
Знаю, лирик скривится горько,
критик ринется хлыстиком выстегать:
- А где ж душа?! Да это ж - риторика!
Поэзия где ж? - Одна публицистика!! -
Капитализм - неизящное слово,
куда изящней звучит - «соловей»,
но я возвращусь к нему снова и снова.
Строку агитаторским лозунгом взвей.
Я буду писать и про то и про это,
но нынче не время любовных ляс.
Я всю свою звонкую силу поэта
тебе отдаю, атакующий класс.
Пролетариат - неуклюже и узко
тому, кому коммунизм - западня.
Для нас это слово - могучая музыка,
могущая мёртвых сражаться поднять.
Этажи уже заёжились, дрожа,
клич подвалов подымается по этажам!
- Мы прорвёмся небесам в распахнутую синь.
Мы пройдём сквозь каменный колодец.
Будет. С этих нар рабочий сын -
пролетариатоводец. -
Им уже земного шара мало.
И рукой, отяжелевшей от колец,
тянется упитанная туша капитала
ухватить чужой горлЕц.
Идут, железом клацая и лацкая.
- Убивайте! Двум буржуям тесно! -
Каждое село - могила братская,
городА - завод протезный.
Кончилось - столы накрыли чайные.
Пирогом победа на столе.
- Слушайте могил чревовещание,
кастаньеты костылей!
Снова нас увидите в военной яви.
Эту время не простит вину.
Он расплатится, придёт он и объявит
вам и вашинской войне войну! -
Вырастают на земле слезЫ озёра,
слишком непролазны крови топи.
И клонились одиночки фантазёры
над решением немыслимых утопий.
Голову об жизнь разбили филантропы.
Разве путь миллионам - филантропов тропы?
И уже бессилен сам капиталист,
так его машина размахалась, -
строй его несёт, как пожелтелый лист,
кризисов и забастовок хАос.
- В чей карман стекаем золотою лавой?
С кем идти и на кого пенять? -
Класс миллионоглавый
напрягает глаз - себя понять.
Время часы капитала крАло,
побивая прожекторов яркость.
Время родило брата Карла -
старший ленинский брат Маркс.
Маркс! Встаёт глазам седин портретных рама.
Как же жизнь его от представлений далека!
Люди видят замурованного в мрамор,
гипсом холодеющего старика.
Но когда революционной тропкой
первый делали рабочие шажок,
о, какой невероятной топкой
сердце Маркс и мысль свою зажёг!
Будто сам в заводе каждом стоя стОймя,
будто каждый труд размозоливая лично,
грабящих прибавочную стоимость
за руку поймал с поличным.
Где дрожали тельцем, не вздымая глаз свой
даже до пупа биржевика-дельца,
Маркс повёл разить войною классовой
золотого до быка доросшего тельцА.
Нам казалось - в коммунизмовы затоны
только волны случая закинут нас юлЯ.
Маркс раскрыл истории законы,
пролетариат поставил у руля.
Книги Маркса не набора гранки,
не сухие цифр столбцы -
Маркс рабочего поставил нА ноги
и повёл колоннами стройнее цифр.
Вёл и говорил: - сражаясь лягте,
дело - корректура выкладкам ума.
Он придёт, придёт великий практик,
поведёт полями битв, а не бумаг! -
Жерновами дум последнее мелЯ
и рукой дописывая восковой,
знаю, Марксу виделось видение Кремля
и коммуны флаг над красною Москвой.
Назревали, зрели дни, как дыни,
пролетариат взрослел и вырос из ребят.
Капиталовы отвесные твердыни
валом размывают и дробят.
У каких-нибудь годов на расстоянии
сколько гроз гудит от нарастаний.
Завершается восстанием гнева нарастание,
нарастают революции за вспышками восстаний.
Крут буржуев озверевший норов.
Тьерами растерзанные, воя и стеная,
тени прадедов, парижских коммунаров,
и сейчас вопят парижскою стеною:
- Слушайте, товарищи! Смотрите, братья!
Горе одиночкам - выучьтесь на нас!
Сообща взрывайте! Бейте партией!
Кулаком одним собрав рабочий класс. -
Скажут: «Мы вожди», а сами - шаркунами?
За речами шкуру распознать умей!
Будет вождь такой, что мелочами с нами -
хлеба проще, рельс прямей.
Смесью классов, вер, сословий и наречий
на рублях колёс землища двигалась.
Капитал ежом противоречий
рос вовсю и креп, штыками иглясь.
Коммунизма призрак по Европе рыскал,
уходил и вновь маячил в отдаленьи…
По всему поэтому в глуши Симбирска
родился обыкновенный мальчик Ленин.

Я знал рабочего. Он был безграмотный.
Не разжевал даже азбуки соль.
Но он слышал, как говорил Ленин,
и он знал - всё.
Я слышал рассказ крестьянина-сибирца.
Отобрали, отстояли винтовками и раем разделали селеньице.
Они не читали и не слышали Ленина,
но это были ленинцы.
Я видел горы - на них и куст не рос.
Только тучи на скалы упали ничком.
И на сто вёрст у единственного горца
лохмотья сияли ленинским значком.
Скажут - это о булавках Ахи.
Барышни их вкалывают из кокетливых причуд.
не булавка вколота - значком прожгло рубахи
сердце, полное любовью к Ильичу.
Этого не объяснишь церковными славянскими крюками,
и не бог ему велел - избранник будь!
Шагом человеческим, рабочими руками,
собственною головой прошёл он этот путь.
Сверху взгляд на Россию брось -
рассинелась речками, словно
разгулялась тысяча розг,
словно плетью исполосована.
Но синЕй, чем вода весной,
синяки Руси крепостной.
Ты с боков на Россию глянь -
и куда глаза ни кинь,
упираются небу в склянь
горы, каторги и рудники.
Но и каторг больнее была
у фабричных станков кабала.
Были страны богатые более,
красивее видал и умней.
Но земли с ещё большей болью
не довиделось видеть мне.
Да, не каждый удар сотрёшь со щеки.
Крик крепчал: - Подымайтесь за землю и волю вы! -
И берутся бунтовщики-
одиночки за бомбу и за ревОльвер.
Хорошо в царя вогнать обойму!
Ну, а если только пыль взметнёшь у колеса?!
Подготовщиком цареубийства пойман
брат Ульянова, народоволец Александр.
Одного убьёшь - другой во весь свой пыл
пытками ушедших переплюнуть тужится.
И Ульянов Александр повешен был
тысячным из шлиссельбуржцев.
И тогда сказал Ильич семнадцатигодовый -
это слово крепче клятв солдатом поднятой руки:
- Брат, мы здесь тебя сменить готовы,
победим, но мы пойдём путём другим! -
Оглядите памятники - видите героев род вы?
Станет Гоголем, а ты венком его величь.
Не такой - чернорабочий, ежедневный подвиг
на плечи себе взвалил Ильич.
Он вместе, учит в кузничной пасти,
как быть, чтоб зарплата взросла пятаком.
Что делать, если дерётся мастер.
Как быть, чтоб хозяин поил кипятком,
Но не мелочь целью в конце:
победив, не стой так
над одной сметённой лужею.
Социализм - цель.
Капитализм - враг.
Не веник - винтовка оружие.
Тысячи раз одно и то же
он вбивает в тугой слух,
а назавтра друг в друга вложит
руки понявших двух,
Вчера - четыре, сегодня - четыреста.
Таимся, а завтра в открытую встанем,
и эти четыреста в тысячи вырастут.
Трудящихся мира подымем восстанием.
Мы уже не тише вод, травинок ниже -
гнев у трудящихся густится в туче.
Режет молниями Ильичёвых книжек.
Сыпет градом прокламаций и летучек,
Бился об Ленина тёмный класс,
тёк от него в просветленьи,
и, обданный силой и мыслями масс,
с классом рос Ленин.
И уже превращается в быль
то, в чём юношей Ленин клЯлся:
- Мы не одиночки, мы - союз борьбы
за освобождение рабочего класса. -
Ленинизм идёт всё далее и более
вширь учениками Ильичёвой выверки.
Кровью вписан героизм подполья
в пыль и в слякоть бесконечной Володимирки.
Нынче нами шар земной заверчен.
Даже мы, в кремлёвских креслах если, -
скольким вдруг из-за декретов Нерчинск
кандалами раззвенится в кресле!
Вам опять напомню птичий путь я.
За волчком - трамваев электрическая рысь.
Кто из вас решётчатые прутья
не царапал и не грыз?!
Лоб разбей о камень стенки тесной -
за тобою смыли камеру и замели.
«Служил ты недолго, но честно
на благо родимой земли».
Полюбилась Ленину в какой из ссылок
этой песни траурная сила?
Говорили - мужичок своей пойдёт дорогой,
заведёт социализм бесхитростен и прост.
Нет, и Русь от труб становится сторОгой.
Город дымной бородой оброс.
Не попросят в рай - пожалуйста, войдите -
через труп буржуазии коммунизма шаг.
Ста крестьянским миллионам пролетариат водитель.
Ленин - пролетариев вожак.
Понаобещает либерал или эсерик прыткий,
сам охочий до рабочих шей, -
Ленин фразочки с него пооборвёт до нитки,
чтоб из книг сиял в дворянском нагише.
И нам уже не разговорцы досужие,
что-де свобода, что люди братья, -
мы в марксовом всеоружии
одна на мир большевистская партия.
Америку пересекаешь в экспрессном купе,
идёшь Чухломой - тебе
в глаза вонзается теперь РКП
и в скобках маленькое «б».
Теперь на Марсов охотится Пулково,
перебирая небесный ларчик.
Но миру эта строчная буква
в сто крат красней, грандиозней и ярче.
Слова у нас до важного самого
в привычку входят, ветшают, как платье.
Хочу сиять заставить заново
величественнейшее слово «ПАРТИЯ».
Единица! - Кому она нужна?!
Голос единицы тоньше писка.
Кто её услышит? - Разве жена!
И то если не на базаре, а близко.
Партия - это единый ураган,
из голосов спрессованный тихих и тонких,
от него лопаются укрепления врага,
как в канонаду от пушек перепонки.
Плохо человеку, когда он один.
Горе одному, один не воин -
каждый дюжий ему господин,
и даже слабые, если двое.
А если в партию сгрУдились малые -
сдайся, враг, замри и ляг!
Партия - рука миллионопалая,
сжатая в один громящий кулак.
Единица - вздор, единица - ноль,
один - даже если очень важный -
не подымет простое пятивершковое бревно,
тем более дом пятиэтажный.
Партия - это миллионов плечи,
друг к другу прижатые туго.
Партией стройки в небо взмечем,
держа и вздымая друг друга.
Партия - спинной хребет рабочего класса.
Партия - бессмертие нашего дела.
Партия - единственное, что мне не изменит.
Сегодня приказчик, а завтра царства стираю в карте я.
Мозг класса, дело класса, сила класса, слава класса - вот что такое партия.
Партия и Ленин - близнецы-братья
кто более матери-истории ценен?
Мы говорим Ленин, подразумеваем - партия,
мы говорим партия, подразумеваем - Ленин.
Ещё горой коронованные глАвы,
и буржуи чернеют как вороны в зиме,
но уже горение рабочей лавы
по кратеру партии рвётся из-под земель.
Девятое января. Конец гапонщины.
Падаем, царским свинцом косимы.
Бредня о милости царской прикончена
с бойней Мукденской, с треском Цусимы.
Довольно! Не верим разговорам посторонним!
Сами с оружием встали пресненцы.
Казалось - сейчас покончим с троном,
за ним и буржуево кресло треснется.
Ильич уже здесь. Он изо дня нА день
проводит с рабочими пятый год.

Уважаемые посетители, если Вы заметили какую-нибудь ошибку или неточность на сайте, пишите в службу поддержки hotsq@mail.ru.

Маяковский Владимир

Он рядом на каждой стоит баррикаде,
ведёт всего восстания ход.
Но скоро прошла лукавая вестийка -
«свобода». Бантики люди надели,
царь на балкон выходил с манифестиком.
А после «свободной» медовой недели
речи, банты и пения плавные
пушечный рёв покрывает басом:
по крови рабочей пустился в плавание
царёв адмирал, каратель Дубасов.
Плюнем в лицо той белой слякоти,
сюсюкающей о зверствах Чека!
Смотрите, как здесь, связавши зА локти,
рабочих нАсмерть секли по щекам.
Зверела реакция. Интеллигентчики
ушли от всего и всё изгадили.
Заперлись дома, достали свечки,
ладан курят - богоискатели.
Сам заскулил товарищ Плеханов:
- Ваша вина, запутали, братцы!
Вот и пустили крови лохани!
Нечего зря за оружье браться. -
Ленин в этот скулёж недужный
врезал голос бодрый и зычный:
- Нет, за оружие браться нужно,
только более решительно и энергично.
Новых восстаний вижу день я.
Снова подымется рабочий класс.
Не защита - нападение
стать должно лозунгом масс. -
И этот год в кровавой пене
и эти раны в рабочем станепокажутся школой первой ступени
в грозе и буре грядущих восстаний.
И Ленин снова в своём изгнании
готовит нас перед новой битвой,
Он учит и сам вбирает знание,
он партию вновь собирает разбитую.
Смотри - забастовки вздымают год,
ещё - и к восстанию сумеешь сдвинуться ты.
Но вот
из лет подымается страшный четырнадцатый.
Так пишут - солдат-де раскурит трубку,
балакать пойдёт о походах древних,
но эту всемирнейшую мясорубку
к какой приравнять к Полтаве, к Плевне?!
Империализм во всём оголении -
живот наружу, с вставными зубами,
и море крови ему по колени -
сжирает страны, вздымая штыками.
Вокруг него его подхалимы -
патриоты - приспособились Вовы -
пишут, руки предавшие вымыв:
- Рабочий, дерись до последней крови! -
Земля - горой железного лома,
а в ней человечья рвань и рваль,
Среди всего сумасшедшего дома
трезвый встал один Циммервальд.
Отсюда Ленин с горсточкой товарищей
встал над миром и поднял над
мысли ярче всякого пожарища,
голос громче всех канонад.
Оттуда - миллионы канонадою в уши,
стотысячесабельной конницы бег,
отсюда, против и сабель и пушек, -
скуластый и лысый один человек.
- Солдаты! Буржуи, предав и продав,
к туркам шлют, за Верден, на Двину.
Довольно! Превратим войну народов
в гражданскую войну!
Довольно разгромов, смертей и ран,
у наций нет никакой вины.
Против буржуазии всех стран
подымем знамя гражданской войны! -
Думалось: сразу пушка-печка
чихнёт огнём и сдунет гнилью,
потом поди, ищи человечка,
поди, вспоминай его фамилию.
Глоткой орудий, шипевших и вывших,
друг другу страны орут - на колени!
Додрались, и вот никаких победивших -
один победил товарищ Ленин.
Империализма прорва!
Мы истощили терпенье ангельское.
Ты восставшею Россией прорвана
от Тавриза и до Архангельска.
Империя - это тебе не кУра!
Клювастый орёл с двухглавою властью.
А мы, как докуренный окурок,
просто сплюнули их династью.
Огромный, покрытый кровавою ржою,
народ, голодный и голоштанный,
к Советам пойдёт или будет буржую
таскать, как и встарь, из огня каштаны?
- Народ разорвал оковы царьи,
Россия в буре, Россия в грозе, -
читал Владимир Ильич в Швейцарии,
дрожа, волнуясь над кипой газет.
Но что по газетным узнаешь клочьям?
На аэроплане прорваться б ввысь,
туда, на помощь к восставшим рабочим, -
одно желанье, единая мысль.
Поехал, покорный партийной воле,
в немецком вагоне, немецкая пломба.
О, если бы знал тогда Гогенцоллерн,
что Ленин и в их монархию бомба!
Питерцы всё ещё всем на радость
лобзались, скакали детишками малыми,
но в красной ленточке, слегка припарадясь,
Невский уже кишел генералами.
За шагом шаг - и дойдут до точки,
дойдут и до полицейского свиста.
Уже начинают казать ноготочки
буржуи из лапок своих пушистых.
Сначала мелочь - вроде малькОв.
Потом повзрослее - от шпротов до килечек.
Потом Дарданельский, в девичестве Милюков,
за ним с коронацией прёт Михаильчик,
Премьер не власть - вышивание гладью!
Это тебе не грубый нарком.
Прямо девушка - иди и гладь её!
Истерики закатывает, поёт тенорком.
Ещё не попало нам и росинки
от этих самых февральских свобод,
а у оборонцев - уже хворостинки -
«марш, марш на фронт, рабочий народ».
И в довершение пейзажа славненького,
нас предававшие и до и потОм,
вокруг сторожами эсеры да Савинковы,
меньшевики - учёным котом.
И в город, уже заплывающий салом,
вдруг оттуда, из-за Невы,
с Финляндского вокзала
по Выборгской загрохотал броневик
И снова ветер свежий, крепкий
валы революции поднял в пене.
Литейный залили блузы и кепки.
«Ленин с нами! Да здравствует Ленин
- Товарищи! - и над головами первых сотен
вперёд ведущую руку выставил. -
- Сбросим эсдечества обветшавшие лохмотья.
Долой власть соглашателей и капиталистов!
Мы - голос воли нИза,
рабочего низа всего света.
Да здравствует партия, строящая коммунизм,
да здравствует восстание за власть Советов! -
Впервые перед толпой обалделой
здесь же, перед тобою, близ,
встало, как простое делаемое дело,
недосягаемое слово - «социализм».
Здесь же, из-за заводов гудящих,
сияя горизонтом во весь свод,
встала завтрашняя коммуна трудящихся -
без буржуев, без пролетариев, без рабов и господ.
На толщь окрутивших соглашательских верёвок
слова Ильича ударами топора.
И речь прерывало обвалами рёва:
«Правильно, Ленин! Верно! Пора!»
Дом Кшесинской, за дрыгонОжество
подаренный, нынче - рабочая блузница.
Сюда течёт фабричное множество,
здесь закаляется в ленинской кузнице.
«Ешь ананасы, рябчиков жуй,
день твой последний приходит, буржуй».
Уж лезет к сидящим в хозяйском стуле -
как живёте да что жуёте?
Примериваясь, в июле
за горло потрогали и за животик.
Буржуевы зубья ощерились разом.
- Раб взбунтовался! Плетями, да в кровь его!
И ручку Керенского водят приказом -
на мушку Ленина! В Кресты Зиновьева!
И партия снова ушла в подполье.
Ильич на Разливе, Ильич в Финляндии.
Но ни чердак, ни шалаш, ни поле
вождя не дадут озверелой банде их.
Ленина не видно, но он близ.
По тому, работа движется как,
видна направляющая ленинская мысль,
видна ведущая ленинская рука.
Словам Ильичёвым - лучшая почва:
падают, сейчас же дело растя,
и рядом уже с плечом рабочего -
плечи миллионов крестьян.
И когда осталось на баррикады выйти,
день наметив в ряду недель,
Ленин сам явился в Питер:
- Товарищи, довольно тянуть канитель!
Гнёт капитала, голод-уродина,
войн бандитизм, интервенция вОрья -
будет! - покажутся белее родинок
на теле бабушки, древней истории. -
И оттуда, на дни оглядываясь эти,
голову Ленина взвидишь сперва.
Это от рабства десяти тысячелетий
к векам коммуны сияющий перевал.
Пройдут года сегодняшних тягот,
летом коммуны согреет летА,
и счастье сластью огромных ягод
дозреет на красных октябрьских цветах.
И тогда у читающих ленинские веления,
пожелтевших декретов перебирая листки,
выступят слёзы, выведенные из употребления,
и кровь волнением ударит в виски.
Когда я итожу то, что прОжил,
и роюсь в днях - ярчайший где.
я вспоминаю одно и то же -
двадцать пятое, первый день.
Штыками тычется чирканье молний,
матросы в бомбы играют, как в мячики.
От гуда дрожит взбудораженный Смольный.
В патронных лентах внизу пулемётчики.
- Вас вызывает товарищ Сталин.
Направо третья, он там. -
- Товарищи, не останавливаться! Чего стали?
В броневики и на почтамт! -
- По приказу товарища Троцкого! -
- Есть! - повернулся и скрылся скоро,
и только на ленте у флотского
под лампой блеснуло - «Аврора».
Кто мчит с приказом, кто в куче споря
кто щёлкал затвором на левом колене.
Сюда с того конца коридорища
бочком пошёл незаметный Ленин.
Уже Ильичём поведённые в битвы,
ещё не зная его по портретам,
толкались, орали, острее бритвы
солдаты друг друга крыли при этом.
И в этой желанной железной буре
Ильич, как будто даже заспанный,
шагал, становился и глаз, сощуря,
вонзал, заложивши руки зА спину.
В какого-то парня в обмотках, лохматого,
уставил без промаха бьющий глаз,
как будто сердце с-под слов выматывал,
как будто душу тащил из-под фраз.
И знал я, что всё раскрыто и понято
и этим глазом наверное выловится -
и крик крестьянский, и вопли фронта,
и воля нобельца, и воля путиловца.
Он в черепе сотней губерний ворочал,
людей носил до миллиардов полутора,
Он взвешивал мир в течение ночи,
а утром:
- Всем! Всем! Всем это -
фронтам, кровью пьяным,
рабам всякого рода,
в рабство богатым отданным.
Власть Советам!
Земля крестьянам!
Мир народам!
Хлеб голодным!
Буржуи прочли - погодите, выловим. -
животики пятят доводом веским -
ужо им покажут Духонин с Корниловым,
покажут ужо им Гучков с Керенским.
Но фронт без боя слова эти взяли -
деревня и город декретами залит,
и даже безграмотным сердце прожёг.
Мы знаем, не нам, а им показали,
какое такое бывает «ужо».
Переходило от близких к ближним,
от ближних дальним взрывало сердца:
«Мир хижинам,
война, война, война дворцам!»
Дрались в любом заводе и цехе,
горохом из городов вытряхали, а сзади
шаганье октябрьское метило вехи
пылающих дворянских усадеб.
Земля - подстилка под ихними порками,
и вдруг её, как хлебища в узел,
со всеми ручьями её и пригорками
крестьянин взял и зажал, закорузел.
В очках манжетщики, злобой похаркав,
ползли туда, где царство да графство.
Дорожка скатертью! Мы и кухарку
каждую выучим управлять государством!
Мы жили пока производством ротаций.
С окопов летело в немецкие уши:
- Пора кончать! Выходите брататься! -
И фронт расползался в улитки теплушек.
Такую ли течь загородите горстью?
Казалось - наша лодчонка кренится -
Вильгельмов сапог, Николаева шпористей,
сотрёт Советской страны границы.
Пошли эсеры в плащах распашонкой,
ловили бегущих в своё словоблудьище,
тащили по-рыцарски глупой шпажонкой
красиво сразить броневые чудища!
Ильич петушившимся крикнул: - Ни с места!
Пусть партия взвалит и это бремя.
Возьмём передышку похабного Бреста.
Потеря - пространство, выигрыш - время. -
Чтоб не передОхнуть нам в передышку,
чтоб знал - запомнят удАры мои,
себя не муштровкой - сознанием вышколи,
стройся рядами Красной Армии.
Историки с гидрой плакаты выдерут
- чи эта гидра была, чи нет? -
а мы знавали вот эту гидру
в её натуральной величине.
«Мы смело в бой пойдём
за власть Советов
и как один умрем
в борьбе за это!»
Деникин идёт. Деникина выкинут,
обрушенный пушкой подымут очаг.
Тут Врангель вам - на смену Деникину.
Барона уронят - уже Колчак.
Мы жрали кору, ночёвка - болотце,
но шли миллионами красных звёзд,
и в каждом - Ильич, и о каждом заботится
на фронте в одиннадцать тысяч вёрст.
Одиннадцать тысяч вёрст окружность,
а сколько вдоль да поперёк!
Ведь каждый дом атаковывать нужно,
каждый врага в подворотнях берёг.
Эсер с монархистом шпионят бессонно -
где жалят змеёй, где рубят с плеча.
Ты знаешь путь на завод Михельсона?
Найдёшь по крови из ран Ильича.
Эсеры целят не очень верно -
другим концом да себя же в бровь.
Но бомб страшнее и пуль револьверных
осада голода, осада тифОв.
Смотрите - кружат над крошками мушки,
сытней им, чем нам в осьмнадцатом году, -
простаивали из-за осьмушки
сутки в улице на холоду.
Хотите сажайте, хотите травите -
завод за картошку - кому он не жалок!
И десятикорпусный судостроитель
пыхтел и визжал из-за зажигалок.
А у кулаков и масло и пышки.
Расчёт кулаков простой и верненький -
запрячь хлебА да зарой в кубышки
николаевки да керенки.
Мы знаем - голод сметает начисто,
тут нужен зажим, а не ласковость воска,
и Ленин встаёт сражаться с кулачеством
и продотрядами и продразвёрсткой.
Разве в этакое время слово «демократ»
набредет какой головке дурьей?!
Если бить, так чтоб под ним панель была мокра:
ключ побед - в железной диктатуре.
Мы победили, но мы в пробоинах:
машина стала, обшивка - лохмотья.
Валы обломков! Лохмотьев обойных!
Идите залейте! Возьмите и смойте!
Где порт? Маяки поломались в порту,
кренимся, мачтами волны крестя!
Нас опрокинет - на правом борту
в сто миллионов груз крестьян.
В восторге враги заливаются воя,
но так лишь Ильич умел и мог -
он вдруг повернул колесо рулевое
сразу на двадцать румбов вбок.
И сразу тишь, дивящая даже;
крестьяне подвозят к пристани хлеб.
Обычные вывески - купля - - продажа -
- нэп.
Прищурился Ленин: - Чинитесь пока чего,
аршину учись, не научишься - плох. -
Команду усталую берег покачивал.
Мы к буре привыкли, что за подвох?
Залив Ильичём указан глубокий
и точка смычки-причала найдена,
и плавно в мир, строительству в доки,
вошла Советских республик громадина.
И Ленин сам где железо, где дерево
носил чинить пробитое место.
Стальными листами вздымал и примеривал
кооперативы, лавки и тресты.
И снова становится Ленин штурман,
огни по бортам, впереди и сзади.
Теперь от абордажей и штурма
мы перейдём к трудовой осаде.
Мы отошли, рассчитавши точно.
Кто разложился - на берег за вОрот.
Теперь вперёд! Отступленье окончено.
РКП, команду на борт!
Коммуна - столетия, что десять лет для ней?
Вперёд - и в прошлом скроется нэпчик.
Мы двинемся во сто раз медленней,
зато в миллион прочней и крепче.
Вот этой мелкобуржуазной стихии
ещё колышется мёртвая зыбь,
но тихие тучи молнией выев,
уже - нарастанье всемирной грозы.
Враг сменяет врага поределого,
но будет - над миром зажжём небеса
- но это уже полезней проделывать,
чем об этом писать. -
Теперь, если пьёте и если едите,
на общий завод ли идём с обеда,
мы знаем - пролетариат - победитель,
и Ленин - организатор победы.
От Коминтерна до звонких копеек,
серпом и молотом в новой меди,
одна неписаная эпопея -
шагов Ильича от победы к победе.
Революции - тяжёлые вещи,
один не подымешь - согнётся нога.
Но Ленин меж равными был первейший
по силе воли, ума рычагам.
Подымаются страны одна за одной -
рука Ильича указывала верно:
народы - чёрный, белый и цветной -
становятся под знамя Коминтерна.
Столпов империализма непреклонные колонны -
буржуи пяти частей света,
вежливо приподымая цилиндры и короны,
кланяются Ильичёвой республике советов.
Нам не страшно усилие ничьё,
мчим вперёд паровозом труда...
и вдруг стопудовая весть - с Ильичём
удар.

Если бы выставить в музее
плачущего большевика,
весь день бы в музее торчали ротозеи.
Ещё бы - такое не увидишь и в века!
Пятиконечные звёзды выжигали на наших спинах панские воеводы.
Живьём, по голову в землю, закапывали нас банды Мамонтова.
В паровозных топках сжигали нас японцы,
рот заливали свинцом и оловом,
отрекитесь! - ревели, но из
горящих глоток лишь три слова:
- Да здравствует коммунизм! -
Кресло за креслом, ряд в ряд
эта сталь, железо это
вваливалось двадцать второго января
в пятиэтажное здание Съезда советов.
Усаживались, кидались усмешкою,
решали пОходя мелочь дел.
Пора открывать! Чего они мешкают?
Чего президиум, как вырубленный, поредел?
Отчего глаза краснее ложи?
Что с Калининым? Держится еле.
Несчастье? Какое? Быть не может!
А если с ним? Нет! Неужели?
Потолок на нас пошёл снижаться вороном.
Опустили головы - ещё нагни!
Задрожали вдруг и стали чёрными
люстр расплывшихся огни.
Захлебнулся колокольчика ненужный щёлк.
Превозмог себя и встал Калинин.
Слёзы не сжуёшь с усов и щёк.
Выдали. Блестят у бороды на клине.
Мысли смешались, голову мнут.
Кровь в виски, клокочет в вене:
- Вчера в шесть часов пятьдесят минут
скончался товарищ Ленин! -
Этот год видал, чего не взвидят сто.
День векам войдёт в тоскливое преданье.
Ужас из железа выжал стон.
По большевикам прошло рыданье.
Тяжесть страшная! Самих себя же выволакивали волоком.
Разузнать - когда и как? Чего таят!
В улицы и в переулки катафалком
плыл Большой театр.
Радость ползёт улиткой.
У горя бешеный бег.
и солнца, ни льдины слитка -
всё сквозь газетное ситко
чёрный засеял снег.
На рабочего у станка
весть набросилась. Пулей в уме.
И как будто слезЫ стакан
опрокинули на инструмент.
И мужичонко, видавший виды,
смерти в глаз смотревший не раз,
отвернулся от баб, но выдала
кулаком растёртая грязь.
Были люди - кремень, и эти
прикусились, губу уродуя.
Стариками рассерьёзничались дети,
и, как дети, плакали седобородые.
Ветер всей земле бессонницею выл,
и никак восставшей не додумать до конца,
что вот гроб в морозной комнатёночке Москвы
революции и сына и отца.
Конец, конец, конец. Кого
уверять! Стекло - и видите под…
Это его несут с Павелецкого
по городу, взятому им у господ.
Улица, будто рана сквозная -
так болит и стонет так.
Здесь каждый камень Ленина знает
по топоту первых октябрьских атак.
Здесь всё, что каждое знамя вышило,
задумано им и велено им.
Здесь каждая башня Ленина слышала,
за ним пошла бы в огонь и в дым.
Здесь Ленина знает каждый рабочий,
сердцА ему ветками ёлок стели.
Он в битву вёл, победу пророчил,
и вот пролетарий - всего властелин.
Здесь каждый крестьянин Ленина имя
в сердце вписал любовней, чем в святцы.
Он зЕмли велел назвать своими,
что дедам в гробах, засеченным, снятся.
И коммунары с-под площади Красной,
казалось, шепчут: - Любимый и милый!
Живи, и не надо судьбы прекрасней -
сто раз сразимся и ляжем в могилы! -
Сейчас прозвучали б слова чудотворца,
чтоб нам умереть и его разбудят, -
плотина улиц враспашку раствОрится,
и с песней на смерть ринутся люди.
Но нету чудес, и мечтать о них нечего.
Есть Ленин, гроб и согнУтые плечи.
Он был человек до конца человечьего -
неси и казнись тоской человечьей.
Вовек такого бесценного груза
ещё не несли океаны наши,
как гроб этот красный, к Дому союзов
плывущий на спинах рыданий и маршей.
Ещё в караул вставала в почётный
суровая гвардия ленинской выправки,
а люди уже прожидают, впечатаны
во всю длину и Тверской и Димитровки.
В семнадцатом было - в очередь дочери
за хлебом не вышлешь - завтра съем!
Но в эту холодную, страшную очередь
с детьми и с больными встали все.
Деревни строились с городом рядом.
То мужеством горе, то детскими вызвенит.
Земля труда проходила парадом -
живым итогом ленинской жизни.
Жёлтое солнце, косое и лаковое,
взойдёт, лучами к подножью кидается.
Как будто забитые, надежду оплакивая,
склоняясь в горе, проходят китайцы.
Вплывали ночи на спинах дней,
часы меняя, путая даты.
Как будто не ночь и не звёзды на ней,
а плачут над Лениным негры из Штатов.
Мороз небывалый жарил подошвы.
А люди днюют давкою тесной.
Даже от холода бить в ладоши
никто не решается - нельзя, неуместно.
Мороз хватает и тащит, как будто
пытает, насколько в любви закалённые.
Врывается в толпы. В давку запутан,
вступает вместе с толпой за колонны.
Ступени растут, разрастаются в риф.
Но вот затихает дыханье и пенье,
и страшно ступить - под ногою обрыв -
бездонный обрыв в четыре ступени.
Обрыв от рабства в сто поколений,
где знают лишь золота звонкий резон.
Обрыв и край - это гроб и Ленин,
а дальше - коммуна во весь горизонт.
Что увидишь?! Только лоб егО лишь,
и Надежда Константиновна в тумане за…
Может быть, в глаза без слёз увидеть можно больше.
Не в такие я смотрел глаза.
Знамён плывущих склоняется шёлк
последней почестью отданной:
«Прощай же, товарищ, ты честно прошёл
свой доблестный путь, благородный».
Страх. Закрой глаза и не гляди -
как будто идёшь по проволоке прОвода.
Как будто минуту один на один
остался с огромной единственной правдой.
Я счастлив. Звенящего марша вода
относит тело моё невесомое.
Я знаю - отныне и навсегда
во мне минута эта вот самая.
Я счастлив, что я этой силы частица,
что общие даже слёзы из глаз.
Сильнее и чище нельзя причаститься
великому чувству по имени - класс!
Знамённые снова склоняются крылья,
чтоб завтра опять подняться в боИ -
«Мы сами, родимый, закрыли
орлиные очи твои».
Только б не упасть, к плечу плечо,
флаги вычернив и вЕками алея,
на последнее прощанье с Ильичём
шли и медлили у мавзолея.
Выполняют церемониал.
Говорили речи. Говорят - и ладно.
Горе вот, что срок минуты мал -
разве весь охватишь ненаглядный!
Пройдут и нАверх смотрят с опаской,
на чёрный, посыпанный снегом кружок.
Как бешено скачут стрелки на Спасской.
В минуту - к последней четвёрке прыжок.
Замрите минуту от этой вести!
Остановись, движенье и жизнь!
Поднявшие молот, стыньте на месте.
Земля, замри, ложись и лежи!
Безмолвие. Путь величайший окончен.
Стреляли из пушки, а может, из тыщи.
И эта пальба казалась не громче,
чем мелочь, в кармане бренчащая - в нищем.
До боли раскрыв убогое зрение,
почти заморожен, стою не дыша.
Встаёт предо мной у знамён в озарении
тёмный земной неподвижный шар.
Над миром гроб, неподвижен и нем.
У гроба мы, людей представители,
чтоб бурей восстаний, дел и поэм
размножить то, что сегодня видели.
Но вот издалёка, оттуда, из алого
в мороз, в караул умолкнувший наш,
чей-то голос - как будто Муралова -
«Шагом марш».
Этого приказа и не нужно даже -
реже, ровнее, твёрже дыша,
с трудом отрывая тело-тяжесть,
с площади вниз вбиваем шаг.
Каждое знамя твёрдыми руками
вновь над головою взвито ввысь.
Топота потоп, сила кругами,
ширясь, расходится миру в мысль.
Общая мысль воедино созвеньена
рабочих, крестьян и солдат-рубак:
- Трудно будет республике без Ленина.
Надо заменить его - кем? И как?
Довольно валяться на перине, клоповой!
Товарищ секретарь! НА тебе - вот -
просим приписать к ячейке еркаповой
сразу, коллективно, весь завод… -
Смотрят буржуи, глазки раскоряча,
дрожат от топота крепких ног.
Четыреста тысяч от станка горячих -
Ленину первый партийный венок.
- Товарищ секретарь, бери ручку…
Говорят - заменим… Надо, мол…
Я уже стар - берите внучика,
не отстаёт - подай комсомол. -
Подшефный флот, подымай якоря,
в море пора подводным кротам.
«По морям, по морям,
нынче здесь, завтра там».
Выше, солнце! Будешь свидетель -
скорей разглаживай траур утра.
В ногу взрослым вступают дети -
трА-та-та-тА-та тА-та-та-тА.
«Раз, два, три!
Пионеры мы.
Мы фашистов не кулак Европы задран.
Кроем их грохотом. Назад! Не сметь!
Стала величайшим коммунистом-организатором
даже сама Ильичёва смерть.
Уже над трубами чудовищной рощи,
руки миллионов сложив в древко,
красным знаменем Красная площадь
вверх вздымается страшным рывком.
С этого знамени, с каждой складки
снова живой взывает Ленин:
- Пролетарии, стройтесь к последней схватке!
Рабы, разгибайте спины и колени!
Армия пролетариев встань стройна!
Да здравствует революция, радостная и скорая!
Это - единственная великая война
из всех, какие знала история.

1924 г.

Просмотрено: 926