Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Юбиляр

Виноградская Софья | Юбиляр

Наступила третья весна революции. В ту весну Ленину исполнилось пятьдесят лет. Уже два года как он жил в Москве. И московские большевики хотели отпраздновать день его рождения, встретиться с ним в этот день, провести с ним вечер.

Сообщили об этом Ленину. Но юбиляр наотрез отказался от юбилея. Так и ответил, что ни за что не приедет, что юбилеи – это глупость и нечего такими глупостями заниматься.

- Володя ни в какую! – сообщила по телефону Мария Ильинична старшей сестре. – Да, Анечка, ни в какую! И слышать о юбилее не хочет! Товарищи пробуют теперь через Надю повлиять – может, ей удастся?..

- Ну, раз Владимир Ильич «ни в какую», то юбилею не быть! – огорчилась сотрудница «Правды» Саша, слышавшая разговор по телефону двух сестер Ильича.

- Придется нам объявить «Неделю уговаривания Ильича», - шутили в редакции.

- Киш! Киш-киш отсюда! – смешно взмахивала руками Мария Ильинична и, словно кур, гнала шутников.

- Все же Владимир Ильич должен понять товарищей, - сказала Саша. – Жить с Ильичем в одном городе и даже не повидать его в такой день… Вы сами как считаете, а, Мария Ильинична?

- Пошла тянуть из меня душу…

- Мария Ильинична, ведь я серьезно спрашиваю. Сейчас у всех товарищей такое настроение хорошее. Белых разбили. И как раз Ильичу пятьдесят лет! Как же не отпраздновать? Ведь пятьдесят лет!

- Ну, деточка, я понимаю. Но Ильич совершенно не выносит ничего такого юбилейного, торжественного. Ему это не по душе. – Мария Ильинична поморщилась, пошевелила кончиками пальцев, собранных в щепотку, словно пощупала что-то липкое. – «Смешно, неприятно и просто глупо сидеть и слушать, как тебя расхваливают», - говорит Ильич. Вот товарищам и надо с ним считаться. Ведь Ильич скучать будет…

- Разве Владимир Ильич когда-нибудь скучает? – удивилась Саша.

- Вообще-то ему некогда скучать. – Мария Ильинична улыбнулась наивности Сашиного вопроса. – Но всякие пустые разговоры, «о том да о сем», «никчемушные», как говорит Ильич, он терпеть не может. Владимир Ильич любит слушать, когда ему рассказывают что-то новое, чего он не знает…

Отвернувшись к окну, уставившись по привычке в какую-то ей одной видимую точку, Мария Ильинична проговорила глухо:

- Так было всегда. И дома братья не любили болтовни, безделья, бестолочи.

Саша замерла. Уже второй раз Мария Ильинична упомянула при ней о братьях. И каждый раз у Саши обрывалось дыхание. Казалось, нельзя, невозможно говорить об этом. Братья… Александр… Владимир…

А Мария Ильинична уже повернула к Саше лицо, словно вернулась издалека, из своего детства, в котором жила с братьями. Вытянув шею, потеребив кончик носа, она прошептала:

- У Ильича даже есть поговорка: «Мне болтать неохота. Лучше я на охоту!» Вот сойдутся иногда в свободный час товарищи, начнется разговор о том о сем, а Ильич берет ружье, возится с затвором и все приговаривает: «Болтать неохота, уж лучше на охоту».

Потом вспомнила:

- А с Горьким Ильич никогда не скучает. Когда он с Алексей Максимычем, ему времени не жаль.

- Ленин и Горький! Подумать только! – наивно-мечтательно вздохнула Саша. – Боже мой, как бы мне хотелось хоть один раз послушать, о чем они между собой разговаривают. Наверное, все о литературе?

- И о литературе… Но не только…

- Вот бы записать их разговоры. А, Мария Ильинична? Все, все записать!

- Ну, еще чего придумала! – усмехнулась Мария Ильинична. – Мы дома с Надей стараемся оставить их одних, чтобы вволю наговорились. Зачем же мешать? Горький много всякого рассказывает – кто там, за границей, живет, что пишут о нас, чем тут у нас ученые заняты… Он еще только входит в дом, еще пальто не снял, а Ильич уж спешит навстречу, ведет к себе, усаживает и весело так, с подковыркой спрашивает: «Ну, Алексей Максимович, что теперь говорят о нас свергнутые классы?»

- А Горький?

- А Горький усмехается: «Сейчас доложу, Володимир Ильич!»

- Ха-ха-ха! – залилась Саша частым, дробным смехом.

- Ну, пошла смеяться, как на швейной машине стучит! – спохватилась Мария Ильинична. – Заговорила тут меня, тянет душу.

Она отставила пустой стакан из-под чая и стала читать статью, но выражение нежности и любви к тому, о ком она только что рассказывала, не сходило с обычно сухого, всегда несколько настороженного лица младшей сестры Владимира Ильича.

* * *

А спустя три дня, вскрывая почту, Саша обнаружила в большом белом конверте тугую пачку билетов. Московский Комитет партии приглашал на вечер, посвященный пятидесятилетию Владимира Ильича Ленина.

- Мария Ильинична! – вскричала Саша. – Билеты! На юбилей! Значит, состоится! А вы говорили Анне Ильиничне: «Ни в какую!» Ведь вот! Прислали!..

Но Мария Ильинична почему-то не удивилась, только сосчитала билеты – четыре, записала что-то в откидном календаре и отдала Саше один билет – подите!

К четырем часам, как всегда, Мария Ильинична уехала в старом черном, тарантасообразном, с подножкой автомобиле в Кремль обедать. Но, против обыкновения, почему-то на этот раз долго не возвращалась. Сидя в секретариате в полном одиночестве. Саша так и не знала – стоит идти на юбилей или нет?.. Будет там Ленин?..

Вернулась Мария Ильинична в час, уже близившийся к вечеру. Она увидела растерянно вопрошающие глаза помощницы и, ничего не говоря, стала подталкивать Сашу к выходу. Этот безмолвно обнадеживающий жест означал: «Иди!»

- Уж, наверное, опоздала, - вздохнула Саша.

Но Мария Ильинична только загадочно улыбнулась.

Ничего не спрашивая, уже научившись понимать секретаря «Правды» по одному лишь выражению живых, горячих глаз, Саша рывком сорвала с вешалки пальто и шапочку, помахала на прощанье руками, выскочила из кабинета и с ощущением великого счастья в сердце пронеслась на своих быстрых ногах вниз по лестнице, по узкому, забитому телегами и грузовиками типографскому двору. В типографию прибыла бумага.

Очутившись за воротами, она побежала по улице, разбрызгивая высокими каблуками весеннюю воду, заливавшую разбитые тротуары узкой, изогнутой Тверской, тесно уставленной невысокими домами.

Оглушительно дребезжали, раскачивались и хлопали на ветру старые, ржавые, покоробившиеся, еще дореволюционные вывески.

Добежав до угловой аптеки. Саша вдруг остановилась. В окнах сверкали, как встарь, два огромных стеклянных шара с яркой, ядовито-яркой жидкостью – оранжевой и зеленой. Словно в причудливых зеркалах, увидела Саша свое странное, расплывшееся отражение и тут лишь вспомнила, что не переоделась. Ведь она идет на ленинский вечер!.. Но, опасалась Саша, пока добежишь домой, можно опоздать. А вдруг Ленин уже там?

Она решительно запахнула пальто, спрыгнула с тротуара и стала пересекать Советскую площадь.

Прямо перед Сашей, прислонясь спиной к высокому обелиску, стояла посреди площади гранитная женщина в свободной античной тунике со множеством складок и во фригийской шапочке… Женщина – образ Революции. Она простирала руку к венецианским окнам Московского Совета, освещенным в этот час изнутри огнями хрустальных люстр. В их свете видны были изящные очертания женской руки с тонкими изгибами каменных пальцев.

Внизу, у цоколя, в трех полукружиях под гранями обелиска, на бронзовых листах были выбиты буквы Советской Конституции. Здесь всегда толпился народ. Здесь повторяли вслух: «Кто не работает, да не ест».

Обелиск открыли ко второй годовщине Октябрьской революции. А вон с того маленького балкона над подножием обелиска выступал однажды Ленин

Уже давно Саша воспринимала здания и улицы Москвы как бы двойным зрением, словно она одновременно видела и то, что было здесь прежде, и то, что находится теперь. В этом городе все менялось на ее глазах. Вот здание генерал-губернатора. Теперь оно уже стало историческим – в 1917 году в нем находился штаб восстания. Отсюда большевики руководили октябрьскими боями на улицах Москвы.

Обелиск на Советской площади с величавым образом женщины-Свободы напоминал Саше о конной статуе – царский генерал Скобелев верхом на коне угрожает саблей. Статуя стояла на этом месте, и площадь тогда называлась Скобелевской. После октябрьских боев чугунного генерала свалили вместе с конем. Он долго валялся в соседнем дворе, угрожая саблей, пока его не потащили в печь на переплавку…

Пройдя мимо обелиска, Саша стала поспешно спускаться Столешниковым переулком к арке пожарной каланчи. Сердце ее билось учащенно. Ей все казалось, что она опаздывает, что Ленин уже выступает… Но почему так загадочно улыбнулась Мария Ильинична? Тут что-то кроется…

За поворотом, на Большой Дмитровке она достигла, наконец, роскошного особняка с узорной чугунной оградой. Это было новое помещение Московского Комитета партии. Прежнее здание в Леонтьевском переулке взорвано – враги бросили туда адскую машину. Тогда погиб мужественный секретарь Московского Комитета товарищ Загорский, который пытался выбросить бомбу в окно. Взрывом убило и ранило много товарищей…

Теперь в новое помещение пришли большевики Москвы, чтобы в этот весенний вечер встретиться с Лениным, поздравить его. Зал Московского Комитета, узкий, длинный, был уже полон. Но народ все прибывал.

Саша присела на краешек приставного стула, который уступил ей товарищ Матвей, рабочий-швейник из городского комитета партии.

- Садись, садись! – уговаривал он, повернув к ней свое квадратное, словно из камня вытесанное лицо с глубокими впадинами щек и большими тяжелыми глазами. – Садись, больше мест нет!

Саша, смущенная и одновременно счастливая оттого, что очутилась так близко от трибуны, кивнула благодарно головой. Опершись о стену, она внимательно наблюдала за тем, что происходит.

Ленина не видно было ни у трибуны, ни в креслах. Уже объявили вечер открытым. Уже ораторы произносили речи. Но того, о ком они говорили, ради которого все собрались сегодня, не было.

«Что же это Мария Ильинична? – расстроилась Саша. – Неужели подшутила надо мной?»

На сцену вышел Горький. Длинная, худощавая фигура писателя горбилась, ежилась, словно ему было зябко. Голова, совершенно остриженная под машинку, наклонена вниз, в сторону. Топорщатся моржовые усы, медлителен взгляд синих глаз. По-прежнему глядя не в зал, а куда-то в сторону, вниз, где кусочек паркета свободен от кресел, от людей, Максим Горький говорил, выкидывая вперед крепкие, костистые руки с длинными вытянутыми прямыми пальцами.

- Есть люди, о которых говорить трудно, значение их как-то не охватишь одним словом. Они, как бы это сказать, играют гигантским таким рычагом, поворачивают историю. В свою сторону.

Писатель обернулся и поглядел через плечо назад, словно опасался, не появился ли там, в президиуме, тот, о ком он говорит и который в свою сторону поворачивает историю.

- Я, как это принято говорить, художник слова, сознаюсь, не найду слов изобразить его фигуру, - продолжал Горький медленно, словно ища и с трудом находя нужные слова. – Ленин – это что-то такое вот огромное, земное…

При этом руки Горького, сильно разбитые рабочие руки с вытянутыми пальцами, двигались по кругу, как бы пытаясь охватить что-то огромное, земное, коренастое…

Вдруг он поднял стремительно голову, обратил прямо к залу просветлевшее лицо и стал припоминать:

- В Лондоне, когда съезд партии был, приехал Ленин в номер ко мне, простыни щупал – не сырые ли? Город Лондон туманный. Так вот беспокоился, чтобы не расхворался я. Вот какого Ленина я знаю! Совершенно неожиданного!

Зал изумленно слушал писателя.

- А когда Владимир Ленин был у меня на Капри, - все дальше уходил Максим Горький в свои воспоминания, - то рыбу удил с пальца, и так, бывало, хохочет, как только он один и умеет! Ну, и когда в «тетку» играл – это в карты, - хохотал…

И зал тоже захохотал.

Затем Горький подался вперед всей своей длинной фигурой и, вытянув остриженную голову, сидевшую на очень худой шее, выговорил почти таинственно:

- Владимир Ленин, знаете, занят теперь планетарной работой, и мне, уверяю вас, того, жутковато с ним рядом.

А Ленина не было. Председатель Совнаркома сидел в это время в своем кабинете в Кремле и не слышал горьковских слов о Ленине, простом, милом, душевном, смеющемся великолепным смехом русском человеке, который так велик умом, планетарными делами, что даже Горькому и то жутковато с ним рядом…

После Горького выступили поэты.

Потомки не забудут звон
Стального имени наркома…-
читал молодой Александровский.

Вслед за поэтами вышел на трибуну известный большевик Ольминский.

Саша хорошо знала Михаила Степановича – он водил ее в кремлевские терема, показывал ей Оружейную палату, рассказывал историю большевистской партии, которую еще никто тогда не написал.

Розовое, нежное лицо Ольминского с правдивыми голубыми глазами, излучавшими ясность и тихий свет, было как бы в серебряной рамке совершенно седых волос и бороды. Это лицо революционера пленяло всех и навсегда.

Ольминский обратился с приветствием к женщине, которая сидела в этот вечер в зале всех незаметней, всех скромнее. То была верная спутница ленинской жизни – Надежда Константиновна Крупская.

Нарядная, против обыкновения, причесанная ради такого события очень старательно, так что ни одна прядь не выбивалась, Надежда Константиновна прятала застенчиво свое лицо, когда весь зал обратился к ней. Смущенная овациями, она недовольно, сконфуженно бормотала сквозь счастливую улыбку, плывшую по ее милому лицу с такими добрыми, мягкими припухлостями вокруг выпуклых зеленоватых глаз:

- Ну, уж я-то тут при чем? Уж меня-то хоть не трогайте! Ну, к чему это? Прошу! Ну, не надо!..

Затем огласили телеграмму: «Реввоенсовет Туркестанского фронта посылает в распоряжение Ленина по случаю дня его рождения двадцать вагонов хлеба».

Тут же сообщили распоряжение Ленина: хлеб распределить между детьми Петрограда, Москвы и Иваново-Вознесенска.

А самого Ленина все не было…

Объявили перерыв. Всех пригласили в буфет. Там на длинных плоских блюдах возвышались чудесной горкой свежие бутерброды с настоящим кавказским сыром, украинским салом, астраханским белорыбьим балыком. Это фронты-победители прислали пролетарской столице. В толстых, грубо граненных, зеленоватых стаканах дымился настоящий чай. Пили его с ядовито-яркими прозрачными леденцами.

- Пьем чай с удовольствием и леденцами, - повторяли все ходячую шутку.

- А мы чего это в сторонке стоим, ничего не едим? – удивился рабочий Матвей и показал Саше на свой внушительный бутерброд с влажным салом. – Бери и ты. Москва ради такого хорошего случая угощает товарищей.

- Не только Москва. И Кремль кое-что сюда подкинул, - говорил, сияя круглым лицом, добродушный рыжий, светлоглазый грузин-великан, секретарь ВЦИК Авель Енукидзе, которого звали «Добрейший». Он ведал всем хозяйством Кремля.

- Оставьте этот спор славян между собою! – раздалось рядом, и Саша увидела Ломова.

Высокий, изящный, тонкий, с ежиком волос над нежным лбом, с ямочкой на подбородке, с милым, очень интеллигентным лицом и чуть насмешливым взглядом блестящих глаз, Ломов был душой Октябрьского восстания в Москве. Его настоящее имя было Георгий Ипполитович Оппоков, но, как большинство революционеров, он сохранил и после революции свой подпольный псевдоним. И, как водилось между революционерами, он и в этот торжественный вечер был в своем обычном костюме – в длинных черных брюках и вышитой крестом сорочке, подпоясанный ярко-синим крученным шнурком с шелковыми кистями.

Оглядев Сашу своим насмешливым взглядом, Георгий Ипполитович добродушно пробурчал:

- А Саша слушает и не ест. Не то что кот Васька. Оттого так худа.

Он переломил надвое свой ломоть хлеба и кусок сунул Саше прямо в рот.

Тут подошел еще один москвич, огромный, грузный Обух, лицом схожий с Мусоргским – такие же навыкате стремительные глаза и курчавая, лопатой борода.

Врач-большевик, личный друг Владимира Ильича, Владимир Александрович провел у постели Ленина первую после ранения, самую страшную ночь на 31 августа 1918 года, когда Ленин боролся со смертью. (Его именем была потом названа улица в Москве и научный институт.)

В этот апрельский вечер рождения Ленина Обух был, как всегда, остроумен, общителен и оглушительно хохотал. Раздвинув широким жестом заросли своей темной бородки, он отправил в рот кусочек сухого овечьего сыру, пососал золотистый леденец, отпил глоток чая из грубого стакана и, подняв его, как драгоценную винную чашу, продекламировал из «Евгения Онегина»:
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым…

Все хохотали, а пуще всех заливался в могучем смехе Обух.

* * *

- А Ильич все еще упрямится! – рассказывали товарищи, слушавшие переговоры с Лениным по телефону. – Условились, уговорили его, что приедет он только к концерту, послушать любимую музыку. Вот ему звонят – ораторы уже кончили говорить, приезжайте, Владимир Ильич, а он все не едет. Нам старик не верит… Сейчас Надежда Константиновна ему звонит… Ну, ей Ильич поверит…

Перерыв все затягивался. Вдруг все зашумели, заволновались, затолкались на одном месте. Потом, словно вихрь смел людей, сразу опустел буфет. В зале, сдвигая и вновь раздвигая кресла, расстраивая и вновь восстанавливая их строй, спешно, кое-как, где попало, рассаживались товарищи. Неистово хлопали сиденья. Все суетились, ужасно волновались. Саша очутилась теперь далеко от трибуны, в самом конце зала. Вскочив на стул, она увидела, как в дверях замерла вдруг толпа, стоит на месте и никуда не двигается.

На трибуне появился Ленин.

- Приехал! Приехал! – ликовал зал.

ЗАО "Машдеталь", г. Чехов, МО. Запчасти для грузовых и легковых иномарок, российских грузовиков, прицепов и полуприцепов, шины и диски, масла и смазки, сопутствующие товары. Автосервис малотоннажных грузовиков.

Когда затем наступила тишина, Саше казалось, что она слышит стук своего сердца и сердец всех, кто рядом с нею.

В глубь зала донесся голос Ленина. Он благодарил за приветствия, которые получил в этот день. Ленин благодарил также товарищей за то, что они избавили его от обязанности «слушать такую скучную вещь, как юбилейные речи».

Эти слова потонули в смехе, криках, аплодисментах. Ленин тут же рассек воздух рукой, чтобы прекратить аплодисменты. Но это лишь усилило их. Ленин опять махнул рукой – прекратите! В зале захлопали еще сильнее. Ленин, не обращая больше внимания на аплодисменты, продолжал говорить. Но товарищи продолжали свое – стояли всем залом и рукоплескали.

Началось единоборство – кто кого. Ни одна сторона не уступала. Ленин говорил, а зал шумел – все хлопали, кричали, смеялись. Тогда Ленин подступил вдруг к самому краю трибуны и вскинул над головой какой-то рисунок. Все сразу умолкли, и Саше стал слышен голос Ильича.

- Вот одна из карикатур, нарисованная художником и посвященная подобному юбилею! – прокричал он. – Я получил ее сегодня… - И Ленин оглядел товарищей с луково-победным видом. Победил он!

Больше никто не аплодировал, все слушали и смотрели. А Ленин бегал по сцене и все выше поднимал рисунок, который подарила ему сегодня Стасова…

- Я передаю эту карикатуру на рассмотрение всем, с тем чтобы избавили нас впредь вообще от подобных юбилейных празднеств! Ленин отдал рисунок Луначарскому.

Народный комиссар просвещения схватил рисунок, опять загремели рукоплескания, и так сильно, что казалось, хлынул внезапно ливень и шумит, ударяя листву.

- Такого еще не было! Такого юбилея еще не было! – кричали товарищи и хохотали.

Ленин бегал по сцене, зацепившись пальцами за проймы жилета, и высмеивал, вышучивал страсть ко всяким юбилеям, журил товарищей, занимающихся «такой глупостью». Вдруг он заговорил о зазнайстве. Ильич предупреждал партийцев, чтобы не зазнавались.

- Человек, который зазнался, попадает в положение глупое, позорное, смешное… - сказал Ильич.

- Вот так юбилейная речь! Прочесал нам Ленин мозги! Всем, всем прочесал!

Товарищи качали головой, смеялись, вскакивали с мест, хлопали. Это продолжалось долго, казалось, этому не будет конца. Казалось, в том и радость, чтобы вот так, стоя, смотреть на Ленина в этот неповторимый вечер его пятьдесят первой весны, когда он так отечески журит и вышучивает, и предупреждает своих товарищей, и вместе с ними острит и смеется, и весел.

Затем начался концерт. На эстраду вышли музыканты. Маленький толстый скрипач задел на ходу Ленина смычком. Ленин мило извинился и уступил скрипачу дорогу. Трио приготовилось играть. Ленин сел влево от музыкантов, вполоборота к залу, рядом с любимым пианистом Добровейном. Он сложил на груди руки, откинулся на спинку стула и, чуть наклонясь к печально вдохновенному лицу Добровейна, слушал музыку Чайковского. Временами Ленин ронял неслышное слово, пианист отвечал ему, и Ленин снова сидел неподвижно, покоя руки на груди. Глаза Ленина были задумчивы и сосредоточенны, словно он обдумывал важную мысль.

Потом они стали напряженными. Казалось, Ленин вслушивается во что-то, пытается разобрать невнятное, расслышать неслышимое в разговоре смычков и клавишей.

Вот Ленин разнял руки, словно уронил их. Лицо его успокоилось, черты теряли твердость, смягчались, расслаблялись, и казалось Саше, легкое дуновение чего-то беспредельно нежного ласкает его лицо, глаза. Звуки ли Чайковского? Свое ли воспоминание?

Ленин все больше откидывал голову назад. Одна рука уже повисла вдоль спинки стула. Губы чуть шевелились…

Так слушал Ленин сначала трио, затем квартет скрипок Страдивариуса. Так, вероятно, слушал он музыку всегда, везде – в детстве, дома, когда играла мать; в Казани и Петербурге, когда ходил с сестрой Ольгой в оперу; на чужбине, в эмиграции, когда на рояле играли товарищи по партии – Инесса Арманд, Лидия Фотиева; на Капри у Горького, где пели итальянские рыбаки; в Париже – на концертах народных певцов…

Отзвучали скрипки Страдивариуса. К роялю пошел Добровейн. Под белыми, вдруг взмывавшими, как птицы в полете, руками пианиста зазвучал Бетховен. А из узкого, длинного зала товарищи смотрели, как слушает Патетическую сонату Ленин.

Так в третью весну революции отмечали в Москве пятьдесят лет ленинской жизни.

- Возможно ли все это? Неужели я здесь сегодня и все это вижу? – изумлялась Саша и бежала вместе с товарищами к выходу провожать Ленина.

- Спасибо, товарищи! Спасибо. Прекрасная музыка! Не знаю, как речи, не слыхал, слава богу. Но музыка была прелестна. А лучше всех Добровейн. Прелестновейн! Отличновейн! Чудечновейн!

Апрель был на исходе.

Машина миновала чугунные ворота, повернула по Дмитровке и направилась в Кремль.

А в мае республика вновь отбивала очередной поход Антанты.

Из книги Софьи Семеновны Виноградской "Искорка. Рассказы о В.И. Ленине". Издательство "Детская литература", Москва, 1971 г.

Просмотрено: 158