Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Смелей, Саша!

Пинясов Яков | Смелей, Саша!

Жила у нас в Мордовии старая заслуженная учительница Александра Петровна Лавровская. Многие помнят ее. Сотни соколов из-под своего крыла выпустила в науку, в технику, в поднебесье. Имена многих и далеко от родины прогремели. А сама жила тихо, скромно коротая почетную старость.

Радовалась, когда ее навещали дети. Очень цветы любила.

И вот однажды, растроганная поднесенными цветами в какой-то из своих юбилеев, рассказала нам удивительный случай из своей жизни.

Рассказывала так хорошо, что мы вместе с ней волшебно переносились в годы ее юности.

Перед нами возникал город Симбирск в морозной дымке, над Волгой, скованной льдом. Пар поднимается из полыней, промытых ее могучим течением, и оседает блестками на городских зданиях. Стужа. А в городском искрятся огоньки среди заиндевевших деревьев. Звенят, дребезжат трубы зазябнувшего духового оркестра. Мимо музыкантов-пожарных проносятся по льду катка барышни-гимназистки в нарядных шубках с меховой опушкой, гимназисты в серебристых шинелях, в синих венгерках. Парочки, парочки, легкий смех, негромкий говор. Мороз красит щеки. Иней пудрит ресницы.

Все оживлённы, веселы, все в движении. А на одной из скамеек одиноко сидит бедно одетая девушка. Это Саша Лавровская.

Все здесь друг друга знают, каждому есть чем погордиться. Кому – знатностью, кому – богатством. У того папа – владелец пароходов, у этой мама – урожденная баронесса или княжна. Отцу такого-то принадлежат мельницы, дедушке такой-то – леса за Волгой. Лишь Саша всем чужая.

Странно и даже смешно выглядела она среди этих молодых зазнаек, щеголяющих цветущим здоровьем и нарядами, - худощавая, темнолицая, в старом пальто, из которого она явно выросла. Руки торчат из коротковатых рукавов и кажутся уродливо длинными. Смешны варежки домашней вязки да и вся ее сутулая фигурка. Никто такую не пригласит покататься, просто не осмелится. Ведь страшней всего в этом обществе показаться смешным.

И вот она сидит одна, съежившись на скамейке, а мимо проносится, сверкая коньками, смеющаяся молодежь.

Всем весело, а ей плакать хочется. И зачем пошла на каток, да еще в праздник. И стоило с таким трудом доставать коньки, привинчивать их к единственным ботинкам, с опасностью порвать и испортить, когда других нет.

Саша попала в Симбирскую гимназию из лесной глуши, ни будучи ни дворянкой, ни богачкой. Ее родители – бедные учителя из глухой мордовской деревни. Они едва денег собрали ей на дорогу. Сами не верили такому счастью.

Помог Саше инспектор народных училищ Илья Николаевич Ульянов. Этот добрый человек, заботясь о просвещении людей из народа, узнал, что Саша очень способна к учению, и сам рекомендовал ее директору гимназии.

Классные дамы фыркали, недовольные ее угловатыми манерами. Бедно одетая, она всех стеснялась, перед всеми робела. Даже перед одноклассницами, которые посмеивались над ее нескладностью. И откуда взялась такая дикарка?

Саша все терпела, лишь бы учиться. Но иногда ей хотелось и повеселиться, и порезвиться, и покататься со всеми вместе под музыку на сверкающем льду, озаренном огнями.

Но почему же она не катается? Ведь она же отлично раскатывалась дома по речке на самодельных коньках, а теперь на ней настоящие «снегурочки».

Всему виной ее старое пальто, из которого она давно выросла. Перед отъездом в гимназию родители долго рассматривали его на свет и уговаривали:

- На годик еще хватит, Сашенька, если его поберечь. Конечно, новое лучше бы, но у нас средств нет… Надо форменное платье… Да за квартиру. Да на еду… Где же взять, потерпи. Главное, ты будешь учиться, и не где-нибудь, а в гимназии. Это же счастье, Сашенька!

«Конечно, счастье, - согласилась Саша. – Подумаешь, пальто, не сидеть же в нем на уроках. Как-нибудь до гимназии добегу, вобрав руки в рукава». Но когда стараешься не показать свою бедность, люди, как нарочно, ее замечают. Вот недавно какой-то незнакомый гимназист вдруг спросил:

- Вам, наверное, холодно?

И хотя произнес он эти слова участливо, Саша покраснела от стыда.

А теперь вот, не рассудив, что в городе на катке принято нарядами хвастаться, явилась сюда просто покататься.

Но какое же катание в одиночку, когда все кружатся парами, только людей насмешишь…

- Я уж хотела уйти, - вздохнула Александра Петровна, - но вдруг на катке появился новый конькобежец. В обычной гимнастической шинели, в фуражке с черными наушниками, румяный, плотный и какой-то очень устойчивый на ногах.

Медленно скользя вдоль скамеечек, на которых отдыхали барышни, он оглядывал – кого бы пригласить.

Гимназистки, завидев его, оживились.

- Здравствуйте, Володя! Где вы задержались? Чудесный лед!

По тому, как раскрывались их улыбки, видно было, что им очень хочется покататься с ним в паре, но из приличия они не могут пригласить первыми. Это будет навязчиво.

А гимназист словно растерялся среди этих красивых и нарядных барышень, не зная, какую же выбрать. Добродушно улыбаясь, он скользил навстречу несущимся конькобежцам. И вдруг взгляд его скользнул по моей одинокой фигуре.

- А почему вы не катаетесь? – спросил он. – Вы не ушиблись? Вам дурно?

- Нет, нет.

- Ну, так поедемте, вы замерзнете без движения!

Конькобежец предложил мне руку. Взглянув на его открытое, доброе лицо, я узнала того самого гимназиста, который спросил однажды, а не холодно ли мне. Я приняла приглашение.

Каталась я плохо, неумело, но Володя, быстро почувствовав это, не оставил меня, а принялся подбадривать:

- Я вас поддержу… Действуйте энергичней. Как вас зовут?

- Смелей, Саша, смелей!

И с каждой минутой я стала уверенней двигать коньками, держаться прямей, робость моя проходила. И, забывшись, я уже не думала ни о своем старом пальто, ни о своей сутулой фигуре. Меня захватило движение. Мне становилось все радостней, все веселей. «Смелей, Саша, смелей!» - эти слова звучали в морозном воздухе, сопровождая меня неотступно, вместе с музыкой оркестра.

И вот мы с Володей уже несемся, обгоняя другие пары. И мне становится еще приятней, когда я встречаю завистливые взгляды гимназисток и особенно когда узнаю среди завидующих богатых зазнаек моих одноклассниц.

«Что же, позавидуйте! Самый хороший конькобежец катается со мной, с замарашкой, с дикаркой, с бедно одетой мордовкой!»

Время летело, как сон. Сколько кругов сделали мы с Володей – не счесть. Я наслаждалась катанием, не задумываясь, почему этот гимназист сделал такой странный выбор. Зачем посвятил мне весь этот вечер?

Когда я, поблагодарив его после закрытия катка, хотела скользнуть в аллею заснеженных деревьев, Володя вдруг сказал:

- Послушайте, Саша, а я знаю вашу тайну!

- Какую? – обернулась я, очень испугавшись почему-то.

- Тайну, отчего вы такая сердитая. Хотите, скажу? Вы сердитесь на ваше пальто!

Меня бросило в краску.

- Но вы напрасно его стыдитесь. У вас очень хорошее пальто. И право, нечего на него сердится, чем оно виновато, что вы из него выросли? Ведь это же закон природы. Вы и должны расти, а пальто этого сделать не может!

И тут я впервые улыбнулась. Ведь я действительно могла показаться ему сердитой, так я была озабочена, стараясь хорошо кататься и не горбиться, скрывать что мне мала злосчастная одежда.

В ответ на мою улыбку Володя рассмеялся.

Что за чудо: все посмеивались над моим пальто, но помалкивали, а он сказал вслух, и это не было ни насмешкой, ни оскорблением. Мы пошли вместе по хрусткому снегу, и Володя все не отставал от моего злополучного одеяния.

- Послушайте, - сказал он, - на другой девушке, меньше вас ростом, это пальто выглядело бы даже нарядным. У него очень милая мерлушка на воротнике, серебристая.

Я согласилась. Меховой воротник – это, пожалуй, было единственное, что мне нравилось. Я сказала, что к тому же воротник с изобретением. Мама так сделала, что на зиму он пристегивается, а к весне снимается, на пуговицах.

Володя потрогал пуговицы и одобрил мамино изобретение:

- Маняше это понравится.

Я не поняла, что это за Маняша, почему ей это может понравиться.

- Хотите мое посредничество в одном взаимовыгодном деле? Ну, соглашайтесь заранее. У одной девушки есть пальто, которое ей великовато. Куплено на рост, и ее это раздражает… Девушка как раз немного меньше вас… Так вот, если произвести обмен, можно устроить удовольствие для двух человек. Представляете, как вопреки арифметическим правилам – от перемены мест слагаемых все меняется!

Я улыбаюсь, думая, что он шутит, а Володя говорит:

- Вы напрасно смущаетесь: тот, кто получит старое пальто, даже выгадает. Ведь новое пальто всегда не так удобно, как-то непривычно. Мне, например, моя старая шинель гораздо милее новой. Не верите? – И, заглядывая в глаза, добавляет: - У нас в семье много детей, мы растем лесенкой. Одни других догоняют. И всегда младшие донашивают одежды старших. Понимаете, как это удобно, когда носишь не жесткие, не угловатые, а уже смягченные человеческим теплом, обжитые вещи.

Говорил он это так убедительно, что мне поверилось и мое ненавистное пальто, от которого у меня стал портиться характер, показалось добрым и хорошим, даже каким-то близким. В нем жили следы маминых рук, тепло ее дыхания. Мне уж совсем и не стыдно было идти в нем рядом с гимназистом. Я перестала горбиться и не обращала внимания, что руки слишком далеко вылезли из коротковатых рукавов. Мороз, правда, обращал внимание…

Проводив меня до дому, где я снимала угол комнаты, Володя попрощался, сказав: «Так, значит, условились: я буду вашим посредником в обмене?»

Я только кивнула, не думая, что из этого последует.

А наутро, перед тем как мне идти в гимназию, в дом зашла какая-то незнакомая женщина, очень скромно одетая. Принесла мне новенькое, не надеванное еще пальто, взамен попросила мое старое. И, убедившись, что обновка сидит на мне очень хорошо, будто на меня сшита, ушла.

Это было как в сказке. Я шла в гимназию, и мне казалось, что все прохожие смотрят и радуются: «Вот какая идет милая гимназисточка, какое на ней ладное, красивое пальто!»

Я улыбнулась старику швейцару, и он удивленно поднял брови – ведь я всегда старалась, сбросив ему на руки свое пальто, поскорей проскользнуть мимо.

Я приветливо поздоровалась в раздевалке с девочками. И они тоже переглянулись: всегда я старалась пройти, потупив голову. Мое необыкновенное поведение сразу стало заметно.

На большой перемене задорные девчонки подбегали заглянуть мне в глаза. И я не отводила взгляда.

Я даже не сердилась, когда слышала, как иные трещотки, любящие посплетничать, говорили:

- Ну, теперь все понятно, как она попала в нашу гимназию. Она же родственница Илье Николаевичу… Иначе почему бы Володя Ульянов катался с ней вчера весь вечер!

- Конечно, она же ничего собой не представляет!

- Разве у него не было выбора среди гимназисток?

- А он сам к ней подкатил и пригласил.

- Конечно, родственница Ульяновых, это ясно!

Я только улыбалась и смотрела все смелей, все выше поднимала голову: «Ну и пусть все думают, что я родственница таких хороших людей, как Ульяновы

Я почувствовала, что в чужом, незнакомом городе у меня, одинокой мордовской девушки, есть защита!

«Смелей, Саша!» - эти слова Володи Ульянова, услышанные в морозный день на симбирском катке, я вспоминала всегда, когда было трудно, и они помогали мне шагать по жизни.

Из сборника рассказов о В.И. Ленине "Самый дорогой друг".

Просмотрено: 179