Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Рассыльный «Бедноты»

Виноградская Софья | Рассыльный «Бедноты»

Володя шел по Троицкому мосту в Кремль. Пропуск он держал в руке, а руку в кармане, где лежали письма для Ленина.

Под мостом, перекинутым между двумя кремлевскими башнями – Троицкой и Кутафьей, шумел Александровский сад… Заросшие аллеи тянулись направо, до Боровицких ворот, и поднимались налево, к угловой Арсенальной башне. За нею, там, в тесноте домов, соборов, арочек, часовенок, начиналась Красная площадь.

Высокие кроны деревьев достигали моста, и Володе казалось, он шагает по их зеленым вершинам. Шумно, словно их спугнули, срывались вдруг с ветвей птичьи стаи и уносились к высоким шпилям башен, где, зловеще растопырив черные крылья, вращались кованые орлы. Володе казалось, он тоже взлетает вслед за быстрыми птицами. Ведь он шел к Ленину.

Володе минуло пятнадцать лет. Он просился в Красную Армию. «Место мужчины в такое время на фронте. Надо бить контру, и никаких!»

Но Володю в армию не взяли.

- Рано. Еще мальчишка…

Этот оскорбительный ответ ранил его самолюбие.

Володя служил рассыльным в редакции «Бедноты». Редакция помещалась в тихом Ваганьковском переулке. В больших комнатах барского особняка, занятого под редакцию, - канцелярские столы. В столах – бумага, рукописи, письма. Под столами, в проволочных корзинках, - рукописи, письма, бумага. В шкафах, на этажерках – бумага. Володю посылали в учреждения, он носил туда бумаги и приносил оттуда бумаги. И так каждый день…

«Бумага вместо оружия… - размышлял он над своей пятнадцатилетней судьбой. – Обидно…»

Но сегодня в жизни юного рассыльного произошло событие. Сегодня в «Бедноту» позвонил Ленин и просил срочно доставить к нему то письмо, о котором говорил ему вчера редактор.

Речь шла о письме владимирского крестьянина Чекунова. Он сообщал в «Бедноту», что в его деревне кулаки пролезли в сельсовет и землю между крестьянами поделили несправедливо.

- Ильич интересуется также другими письмами крестьян о земле, - проговорил своим скрипучим голосом сутулый, в очках, с каштановой бородкой, уже немолодой редактор, которого Ленин хорошо знал по эмиграции. – Отберите, Маргарита Владимировна, интересное…

Маргарита Владимировна Ямщикова, известная писательница, прибыла в Москву вместе с группой работников военной организации. Теперь эта чрезмерно полная женщина, с оплывшим лицом, но молодыми, очень ласковыми глазами и живыми, несмотря на полноту, движениями, ведала в редакции отделом крестьянских писем. Она положила на стол сложенное треугольничком письмо крестьянина Чекунова для Ленина. Затем она порылась в папках и показала редактору несколько писем, написанных вкривь и вкось, мусоленым карандашом, водянистыми чернилами, на оберточной бумаге, тетрадочных листках и на оборотной стороне конторских счетов.

Так выглядели тогда письма из русской деревни.

Пока редактор просматривал все это, Маргарита Владимировна вызвала рассыльного, показала ему на треугольничек письма Чекунова и просила подождать, пока редактор просмотрит остальные письма. А сама занялась важным делом. Ямщикова вкалывала очередной флажок в огромную карту России с ее прежним административным делением на уезды, губернии…

С первого взгляда казалось, что это карта военных действий. На самом деле флажки наглядно показывали, из каких губерний и уездов прибывают в «Бедноту» письма.

Молодого рассыльного просто смешила возня с флажками, которую затеяла Маргарита Владимировна. Володя преклонялся перед этой женщиной, работавшей в дни Октября в «Военке» (как именовали коротко Военную организацию большевиков) и писавшей романы под мужским именем «Ал. Алтаев». Он зачитывался ее книгой «Под знаменем башмака» и никак не мог взять в толк, почему писательница, которая умеет сочинять такие чертовски интересные истории, корпит над письмами, разбирая каракули, правит их. А в этих письмах, он уже знает, все одно и то же – про землю, семена, лошадей…

Эх, вздыхал Володя, дали бы вот ему лошадь да пустили бы на фронт, он бы с фронта такие письма писал… Вот тогда было бы что вкалывать в карту! Потому что флажок надо вкалывать там, где побили белых. Все другое – чепуха!

Так рассуждал обычно Володя, у которого по всякому поводу было свое особое мнение. Он не мог примириться со своей пятнадцатилетней судьбой, которая сложилась так, что он все еще не на фронте и корпит в редакции.

- Мыслит паренек самостоятельно, - замечали старшие сотрудники редакции, - но в корень еще не смотрит.

Вдруг сегодня обычные вот эти мысли Володи осеклись. Оказалось, Ленин потребовал крестьянские письма, и сейчас Володю пошлют с этими письмами к Ленину…

- Как жаль, что мы не имеем возможности все это перепечатать на машинке… - сокрушалась Ямщикова. – Приходится посылать Владимиру Ильичу письма вот в таком виде…

Она сложила старательно все, что редактор отобрал для Ленина, и отдала Володе:

- Живее! Пропуск уже заказан!

Рассыльный вскинул мятый картуз на кудрявую голову, сунул письма в карман ветхой солдатской шинели с чужого плеча и помчался в Кремль через Ваганьковский, Воздвиженку и дальше, мимо зеленой чащи боярской усадьбы, еще таившейся за белокаменной оградой. Ветер развевал Володину шинель, как плащ.

В Троицкую башню Кремля Володя вошел через калитку, вделанную в чугунные ворота. Темный свод уходил высоко вверх, в мрак. Пахло сыростью, тленом. Все было древним, погруженным в века. Только два курсанта были совсем молодыми, с ясными лицами, светлым взглядом. Один шагал вдоль стены, другой проверял пропуска.

«Черт возьми! – досадовал молодой рассыльный. – Ненамного меня старше, а уже курсант и при винтовочке, Кремль сторожишь, меня проверяешь…»

Володе очень хотелось поменяться с курсантом судьбой: ведь шагать тут с винтовкой в руке (пусть и не на фронте) все же лучше, чем разносить бумаги. Но, сообразив, что сейчас он, рассыльный, войдет к Ленину, а не этот курсант, Володя уже раздумал меняться.

Часовой вернул пропуск, и рассыльный ступил из мрачной башни на солнечный плац Кремля. Слева, вдоль желтых, осыпающихся стен арсенала, выстроились пушки, пушечки, пушчонки, отбитые у Наполеона. Лафеты заросли травой, стволы длинными хоботами уткнулись в землю. Орудия словно отвешивали Володе земной поклон. А он шагал мимо них старательным строевым шагом.

Отовсюду мчались машины с обшарпанными боками, брезентовым верхом, слюдяными окошечками; они возникали у Спасской, у Чудова, у жилых корпусов – Кавалерского, Потешного – и пропадали где-то за аркадой Белого коридора.

Справа толпились дворцы, терема, палаты, соборы, колокольни с тускнеющими куполами. Особняком, в отдалении, как и подобает, стояли «цари»: нестреляющая пушка, незвонящий колокол и мозаичные, словно отрубленные, головы «монархов» в гранитной галерее над кремлевским откосом.

Там, на площади, где запад, застыла история.

Рассыльный шел прямо на восток, к высоким зданиям, где история творилась. Он достиг светлого корпуса ВЦИК и Совнаркома. Огромный красный флаг на куполе боролся с ветром. Снова часовые проверяли пропуск. А впереди юного рассыльного на всем его пути по длинным коридорам шагала девочка с портфелем в руке. Володя различал белый воротничок на черном платье, косы, уложенные на затылке… И ему непонятна и досадна была быстрота, с какой часовые пропускали эту девочку, почти не заглядывая в ее пропуск, и на тщательность, с какой они проверяли пропуск рассыльного «Бедноты», посланного к Ленину с важными письмами русских крестьян.

Девочка уже исчезла за поворотом, а Володя все еще шагал под узкими сводами коридора. На полу, по которому он ступал, извивались змеями провода. У стен стояли конторки, столики, ящики, аппараты… Все походило скорей на военный штаб, чем на резиденцию правительства. И это волновало пятнадцатилетнее сердце рассыльного.

Наконец Володе показали нужную ему дверь, и он собрал все свое мужество, чтобы спокойно отворить ее. Ведь за этой дверью работает Ленин. Сейчас Володя увидит его и скажет: «Товарищ Ленин, я принес письмо Чекунова и другие письма крестьян о ходе аграрной революции в деревне».

Хорошо бы все так сразу и выговорить!..

Рассыльный открыл дверь. Прежде чем он понял свое заблуждение, у него отобрали письма и унесли к Ленину. А ему велели подождать.

Большая комната, в которой ждал Володя, была не кабинетом Ленина, а его секретариатом. Когда Володя вошел сюда, кто-то громко, на всю комнату, сказал: «Мария Игнатьевна, пришли из «Бедноты»!» Его поразило, что та, которую звали Марией Игнатьевной и которая молча, ни о чем не спрашивая, забрала у него письма и унесла к Ленину, оказалась той самой девочкой с портфелем. Володя узнал и косы на затылке, и белый воротничок на платье. Но эта была не девочка, а очень взрослая девушка в пенсне, намного старше Володи. Тяжелая болезнь остановила ее рост.

Но еще больше, чем это, его поразило лицо Марии Гляссер. Володя думал, что такие лица существуют только на страницах романов. Прозрачное, с тонко выточенными чертами и страдальческими глазами. Высокий лоб прорезала ранняя борозда. Рот сжат в немой печали. Лицо подвижницы.

Да, не он, а девушка с таким лицом должна входить к Ленину вон в ту заветную дверь, решил Володя.

Вдруг та дверь открылась, оттуда вышла Мария Гляссер, а вслед за нею Ленин.

- Это вы товарищ из «Бедноты»? А где же письмо Чекунова?

Низкие лучи закатного солнца уже прорезали комнату. К молодому рассыльному подошел Председатель Совнаркома.

- Письмо Чекунова? – ужаснулся Володя. – Разве я не отдал его?

- Письма Чекунова я тут не вижу. – Ленин разжал руку и показал всю пачку писем.

Володя полез рукой в карман ветхой шинели, нащупал там бумагу и вынул ее. То оказался пропуск в Кремль. Он снова сунул руку в карман, в другой – письма не было. Он распахнул шинель – может быть, оно в кармане брюк?

- Вы почему там ищете? – Ленин показал рукой на карманы. – В чем вы носите письма?

- В кармане…

- Просто в кармане? – удивился Ленин. – А почему не в сумке?

- Это женщины ходят с сумками…

- Женщины? – повторил Ленин. – А солдаты? Вот у нас, в Совнаркоме, самокатчики развозят правительственные пакеты только в сумках.

Володя молчал, напряженно ожидая, что будет дальше.

- Вас как зовут? – неожиданно заинтересовался Ленин.

- Володя…

- Гм-м… - Ленин искоса посмотрел на рассыльного-тезку, словно примерял к нему подходящую форму обращения, и справился: - Скажите, молодой товарищ, а сколько всего писем послала ко мне редакция?

- Я не считал… Сколько дали, я все принес.

- А там, у себя, когда взяли письма, вы расписывались?

- Я никогда не расписываюсь, - сказал Володя. И пояснил: - Мне доверяют…

- Доверяют? – переспросил Ленин. – Так, так. – И, словно стараясь вникнуть в положение дела, все повторял на все лады: - Доверяют… Доверяют, значит… Они вам доверяют, и вы не расписались. Вы им доверяете и не сосчитали, сколько писем взяли. Мне вы тоже доверяете?

- Конечно! – горячо отозвался рассыльный.

- Ну, а ежели я оставлю письма у себя, вы расписку у меня потребуете?

- У вас, товарищ Ленин? – не понял Володя вопроса. – Расписку? – И он робко улыбнулся: «Ленин, конечно, говорит это в шутку».

Поймав выжидательный ленинский взгляд, рассыльный уже смело проговорил:

- У вас, товарищ Ленин, расписку не требуют, вам, товарищ Ленин, все доверяют.

- Доверяют… - печально повторил Ленин. – Все… А доверяет ли нам крестьянин Чекунов? Если так обращаться с ним…

- Я с ним не обращался! – с отчаянием выкрикнул Володя. – Я сейчас побегу, письмо там, оно лежало отдельно. Я сейчас принесу его…

- Сейчас не надо, - остановил рассыльного Ленин. – Сегодня уже поздно. Принесете завтра. А сейчас внесем в наше дело маленький порядок.

И, обратившись к сотруднице, стоявшей рядом, Ленин попросил:

- Мария Игнатьевна, дайте мне, пожалуйста, тетрадь. Да, да, обыкновенную, школьную.

Девушка в пенсне принесла тоненькую тетрадку с девизом на голубой обложке: «Сейте разумное, доброе, вечное!»

Ленин раскрыл тетрадь.

- Страницу надо сначала разграфить, - пояснил он и справился у рассыльного: - А разграфить сами можете? Хорошо. Значит, на три графы. И в каждую вписать: от кого получено письмо – в первой графе; кому направлено – в середине; а здесь расписывается получатель. То есть я. Но за меня будет расписываться товарищ Гляссер. – Ленин чуть заметно улыбнулся. – Ей я доверяю.

С настороженным недоумением слушал ленинские объяснения рассыльный.

- Вам все понятно? – спросил Ленин. И повторил: - Каждое письмо записывать сюда и приносить вместе с тетрадью. А там, в редакции, надо завести вторую тетрадь, в которой вы будете расписываться.

- Товарищ Ленин, ведь вы против бюрократизма… Зачем же такой бюрократизм! – искренне ужаснулся молодой рассыльный.

- Бюрократизм? Молодой товарищ, а вы понимаете значение той работы, которую вам поручили? А? Ведь эти письма связывают нас с массой российских крестьян…

В остром взгляде Председателя Совнаркома Володя увидел вспышку. Там сверкнули маленькие молнии.

А Председатель Совнаркома увидел в глазах рассыльного слезы. Перед ним был худенький, остролицый паренек в потертой шинели явно с чужого плеча, и в глазах паренька стояли слезы.

- Это не бюрократизм, молодой человек. – Голос Ленина стал мягче. – Это порядок. Отчетность. Такой вот бюрократизм нам даже необходим. Это нужный бюрократизм…

Володя взволнованно теребил в руках тетрадь.

- Что же вы так ее терзаете? – уже совсем добродушно спросил Ленин. – Или тетрадь – это тоже бюрократизм?

Председатель Совнаркома нагнулся над столом сотрудницы, написал несколько слов на страничке блокнота, вырвал ее:

- Товарищ Гляссер, вот записка, чтобы этого молодого товарища накормили обедом. И дайте ему расписку, что вы приняли для меня восемь писем. Укажите фамилии – чьи письма. А расписку эту, - Ленин снова обратился к рассыльному, - вы сдадите в редакцию. Не смущайтесь, такой бюрократизм полезен. Но… только такой!

Председатель Совнаркома ушел к себе.

А Володя бежал из Кремля. Он не стал обедать. Он бежал за пропавшим письмом.

Снова курсанты проверяли пропуск. Снова кланялись до земли наполеоновские пушечки. Снова, как по тревоге, носились над Александровским садом птичьи стаи. Но Володя уже не взлетал вслед за ними к высоким башням. Теперь Троицкий мост шел на спуск. Он падал наклонно от Кремля к Кутафьей башне. И Володе казалось, он тоже падает. Он слышал над собой взмахи птичьих крыл. Это о его позоре кричали черные птицы…

- Володя! – всплеснула руками Ямщикова. – Володя! – кричало сразу много голосов. – Ты же забыл письмо Чекунова!

- Дайте! – прохрипел Володя. – Дайте сумку для этого письма. Я сейчас понесу!.. – Он глотнул воздух и головой мотнул туда, где Кремль.

Ямщикова все поняла и, мигом выбросив на стол ключи, монеты, носовой платочек, вытряхнула все из своей зеленой замшевой сумочки с перламутровой застежкой:

- На!

- Нет! – отверг Володя. – Не такую!

Он оглянулся вокруг, потянул со стола папку, вышвырнул из нее рукописи, вложил чекуновское письмо и устремился к выходу. Но вдруг остановился (что-то вспомнил), вытащил из кармана расписку секретариата Совнаркома и тетрадь с девизом «Сейте разумное, доброе, вечное!» на голубой обложке.

Володя сел за стол, раскрыл тетрадь и провел на первой странице сверху черту. Затем повернул тетрадь и провел поперек еще две черты. И снова повернул тетрадь. И начал заполнять первую графу.

- Что ты делаешь? Рабочий день кончается. Ты же опоздаешь, - торопили его сотрудники. – Что ты затеял?

Рассыльный посмотрел на них с сожалением и продолжал свое. Он старательно вписывал в тетрадь все, что велел Ленин. Когда он кончил, было поздно идти в Кремль.

- Черт знает что! – возмущались сотрудники. – Из-за писанины какой-то опоздал в Кремль…

- Это не писанина! – вскричал Володя. – Вы еще, может, скажете: «Бюрократизм»! А нам такой вот бюрократизм нужен. Но… только такой!

Наутро он отнес Ленину письмо. Оно было вложено в папку. Там же лежала тетрадь. И рассыльный попросил получателя расписаться в последней графе.

Из книги Софьи Семеновны Виноградской "Искорка. Рассказы о В.И. Ленине". Издательство "Детская литература", Москва, 1971 г.

Просмотрено: 161