Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Посылка

Тельпугов Виктор | Посылка

По нескольку раз в день Дзержинский просматривал свежую почту. Корреспонденций всегда было много - правительственных, секретных и самых обыкновенных.

С далекой границы докладывали об операции против контрабандистов.

Волжане просили срочно оказать помощь голодающим детям. Из Сибири сообщали о том, как идет отправка в центр России продовольствия и семенных грузов...

Дзержинский на каждое письмо, на каждую телеграмму отвечал не откладывая, точно и по существу. Сейчас, перед дальней командировкой, он делал это с особой тщательностью и готов был просиживать на работе до утра, лишь бы не оставить после себя «бумажных хвостов». Он все поторапливал секретаря:

— Ну, как там? Какие еще есть депеши?

Секретарь то и дело входил в кабинет. Для удобства он раздобыл где-то поднос с разводами и на нем носил Феликсу Эдмундовичу свежую почту.

Дзержинский давно уже заметил это, но все не находил времени, чтобы пожурить парня за чрезмерное усердие, и разговор о подносе откладывался до подходящего случая. Сегодня утром он наконец не выдержал:

- Совсем как в старинном романе: граф проснулся, позволил в колокольчик, и ему принесли на подносе письма и черный кофе!

- Если бы кофе… - тихо сказал секретарь.

- Вот именно, если бы! А то поднос большой, а толку мало - носите с утра до вечера одни бумаги. Может, это и удобно, но, знаете ли, как-то не очень питательно.

Бледные, худые, они стояли друг против друга - юноша и нарком, - и шутка помогла им обоим на одно мгновенье забыть о голоде, о тифе, о враге.

- Это где ж вы раздобыли такую посудину?

- Эта посудина, Феликс Эдмундович, действительно как в романе - восемьдесят четвертой пробы. Реквизировали у одного недобитого буржуя.

Дзержинский поглядел на секретаря так, что тот, позванивая пустым подносом, вышел из кабинета, недоуменно пожав плечами:

- Все ведь думаешь, как лучше...

Это он сказал уже в приемной, и Дзержинский не слышал его слов. Не слышал и секретарь, как вдогонку ему тяжело вздохнул Дзержинский. Не видел он сейчас и лица Феликса Эдмундовича - еще молодого, но тронутого глубокими шрамами усталости.

«Да-а, - думал секретарь, - не очень-то весело нынче день начался. К вечеру быть грозе».

Не знал он, что грянет она значительно раньше. Принес наркому очередную почту - не на подносе, нет, о нем больше и речи быть не могло! - тут и началось.

- Я видел утром в приемной фанерный ящик в сургучных печатях. Почему по докладываете?

- Феликс Эдмундович, я отложил это на конец дня. Посылка из Баку, от товарища Хандалова пришла. Неслужебная. Одним словом, сюрприз.

- То есть как это сюрприз?

- Распаковывать без вас я не стал, но и так слышу - на всю приемную аромат, аж голова кружится…

Когда вскрыли ящик, глазам своим не поверили: тяжело стукаясь друг о друга бордовыми боками, по всему столу раскатились огромные, щедро налитые могучим бакинским солнцем яблоки...

От яблок подымался и полз по комнате одуряюще вкусный запах.

- Знаете что? Запакуйте это и унесите отсюда. Немедленно! - Дзержинский потянулся к блокноту, резким движением вырвал из него зубчатый листок бумаги.

- Сейчас унесу...

- Нет, сначала напишите текст моего ответа в Баку.

- Диктуйте, Феликс Эдмундович.

Секретарь едва успел нанести на бумагу почти стенографические иероглифы.

- Записали?

- В точности.

- Прочтите, пожалуйста, вслух.

- «Председателю Азербайджанской ЧК Хандалову. Уважаемый товарищ, благодарю вас за память. Посылку вашу получил и передал в санитарный отдел для больных чекистов. Должен, однако, заметить, что не следовало бы вам, как председателю ЧК и коммунисту, ни мне, ни кому-либо другому делать такие подарки. Дзержинский».

- Ну вот, это будет, кажется, и справедливо, и гуманно. Отправляйте. А яблоки сейчас же передайте по назначению.

- Слушаюсь.

- Когда вернетесь, соедините меня с товарищем Лениным.

Минут через десять секретарь возвратился. Вид у него был такой, что и без доклада можно было понять: все распоряжения выполнены.

- Феликс Эдмундович, соединяю.

- Владимир Ильич? Здравствуйте, говорит Дзержинский...

Подробно доложив Ленину о делах, Феликс Эдмундович в конце разговора сказал:

- Озадачил меня сегодня один наш товарищ, разозлил даже. Прислал, видите ли, на мое имя продуктовую посылку! Я ему ответил, может быть, немного резковато, но, на мой взгляд, в общем справедливо. По поводу этого ответа я хотел бы с вами посоветоваться. Не слишком ли я его?

Дзержинский пересказал Ленину содержание своего письма Хандалову.

- Ну, как ваше мнение, Владимир Ильич? Не слишком?..

В трубке что-то зарокотало и замерло. Дзержинский переступил с ноги на ногу.

- Да, уже отправил...

Секретарь внимательно вглядывался в лицо Феликса Эдмундовича и никак не мог догадаться, что происходит на другом конце провода.

Дзержинский слушал Ленина, растерянно улыбался и едва успевал отвечать:

- Ясно. Понимаю. Согласен. Большое спасибо...

Поздно вечером, перед самым уходом домой, Дзержинский в последний раз вызвал секретаря:

- Значит, завтра мы с вами отбываем в Сибирь. Все у нас с вами в порядке?

- В полном, Феликс Эдмундович!

- Тогда по домам!

Обычно после таких слов, попрощавшись и повернувшись через левое плечо, секретарь исчезал до следующего дня, но сегодня он что-то медлил.

- Вам что-нибудь не ясно?

Секретарь нарисовал ногтем на краю стола какую-то замысловатую фигуру.

- Поднос, надеюсь, на складе?

- На складе, Феликс Эдмундович.

- А яблоки?

- У больных чекистов.

- Так что же вас беспокоит?

- Могу я узнать, что о посылке Хандалова товарищ Ленин сказал?

- А-а! Вон вы что! Только, чур, между нами. Строго конфиденциально. Идет?

- Ясное дело, Феликс Эдмундович.

- Так вот, отругал меня Владимир Ильич. Отругал. И знаете, в какой деликатной форме он это сделал? Вот, говорит, все зовут вас Железный Феликс, Железный Феликс, а вы, в сущности добрейший и мягчайший человек. Я бы этого товарища из Баку еще и не так разделал! И вынес бы ему строгий выговор. С предупреждением. Да, да, да. Понятно?

Это «понятно?» Дзержинский произнес как-то так, что было не ясно, Ленин ли обратился с таким вопросом к нему или Дзержинский спрашивал своего секретаря: понятно ли, мол, вам, как рассердился Ленин?

Секретарь еще раз внимательно глянул на Феликса Эдмундовича и на всякий случай ответил:

- Понятно!..

Просмотрено: 188