Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Первый день

Воскресенская З.И. | Первый день

Нужна была ленинская рука, чтобы включить рубильник революции.

Пушка с Петропавловской крепости дала сигнал к восстанию.

Восстание началось!

Центр города оцеплен. Мосты в руках восставших. Теперь они решают — вздыбить мосты над Невой, преградить путь контрреволюции или предоставить их для колонн спешащих рабочих, солдат, матросов.

Вокзалы в руках рабочих дружин… Телеграф взят… Телефонная станция в распоряжении Смольного… Радиостанция настраивается на дальние волны… Банковские сейфы под охраной рабочих.

Но победа будет полной, когда будет арестовано Временное правительство. А оно засело в Малахитовом зале в Зимнем дворце.

Зимний дворец холодно сверкает зеркальными стеклами, он ярко освещен внутри, словно там в разгаре бал. Но не слышно музыки, у подъезда не стоят кареты, только юнкерские патрули нарушают тишину, топая подкованными сапогами. Автомобили перестали сновать у подъезда Зимнего, их задерживают красногвардейцы, окружившие кольцом Дворцовую площадь. Кольцо сжимается. В Малахитовом зале идет заседание. На повестке дня один вопрос: "Как задушить революцию". Но история уже внесла поправку: "Как спастись" — решают министры.

Смольный светится не только изнутри, но и снаружи. Огромные костры полыхают на площади. В настежь раскрытые ворота вереницей тянутся грузовики, входят колонны Красной гвардии, снуют самокатчики.

Как два факела, светились в эту ночь в темном Петрограде Зимний и Смольный. Один — чтобы погаснуть навсегда, другой — чтобы пылать века.

В Зимнем заседало Временное правительство. Заседало последний раз.

В Смольном действовал Военно-революционный комитет — первый орган власти пролетариата.

Ураган достиг наивысшего напряжения, но он теперь управляем, он страшен тем, против кого направлен, направлен ленинской рукой.

Революция победила!

В 10 часов утра 25 октября Владимир Ильич пишет короткое воззвание "К гражданам России!". Десяток строчек вместил в себя результат борьбы десятилетий.

Смольный

"Временное правительство низложено…

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!"

Вечером должен открыться Второй съезд Советов. Меньшевики и эсеры готовы заступиться за Временное правительство, которое уже блокировано в Зимнем дворце. За час до открытия съезда крейсер "Аврора" дал сигнал к началу атаки Зимнего.

Владимир Ильич каждые пятнадцать — двадцать минут посылает самокатчиков к Зимнему. И каждые пятнадцать — двадцать минут получает рапорт: Зимний блокирован. Кольцо сжимается. Кольцо сжалось, начался штурм. И наконец сообщение: Зимний дворец, где засели под охраной юнкеров и женского батальона члены Временного правительства, взят штурмом революционных войск в 2 часа 10 минут в ночь с 25 на 26 октября. Министры арестованы и заключены в Петропавловскую крепость. Керенский бежал.

В одной из комнат Зимнего сидит простоволосая бывшая сестра милосердия бывшего женского батальона. На ней френч бывшего министра-председателя. Керенский содрал с нее платье и головную повязку и в этом наряде пробрался между штурмующими красногвардейцами — они женщин не трогали. Керенского в темном переулке ждала американская машина под американским флагом.

— Какие потери с нашей стороны при штурме Зимнего? — спрашивает Владимир Ильич связного.

— Шесть человек убито.

Ценою этих шести человек спасены жизни сотен тысяч, спасены миллионы. Какая бы резня началась, если бы сигнал к восстанию опоздал и войска правительства Керенского были направлены против пролетариата.

Это бескровная революция, самая бескровная революция в истории человечества.

Меньшевики и правые эсеры покинули съезд. Их проводили возгласами: "Дезертиры! Предатели!.."

— Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась! — слышит Рахья голос Ленина.

Рахья видит счастливое Ленина лицо и плачет: "Черт возьми, какой ты счастливый, Рахья, что дожил до этой минуты".

Заседание съезда закончилось.

Свердлов трогает Владимира Ильича за рукав:

— Владимир Ильич, вам надо отдохнуть.

— Да, да, — соглашается он, хотя на лице не видно следов усталости. — Где бы поближе к Смольному?

— Пожалуйте ко мне на квартиру, — приглашает Бонч-Бруевич — старый товарищ по партии, по эмиграции. — Надежда Константиновна уже там.

Светает.

Владимир Ильич выходит из Смольного, по привычке, установившейся за сто десять дней подполья, сжимает виски, чтобы приладить парик, и смеется звонко, раскатисто.

— Это просто восхитительно! — говорит он, сняв кепку и проведя ладонью по лысине.

Окружающие Смольный улицы походят на муравейник.

— Как с газетами? — спрашивает Владимир Ильич.

— Все буржуазные газеты закрыты. Сегодня уже не выйдут, в редакциях произведен обыск, бумага реквизирована.

— Надеюсь, все сделано корректно и по закону, по закону новой власти? — допытывается Владимир Ильич.

— Да, да, комиссары имели предписание Ревкома, — отвечает Бонч-Бруевич.

На оживленное лицо Владимира Ильича набежала тень.

— Кстати, Владимир Дмитриевич, — обращается он к Бонч-Бруевичу, — сегодня же надо выписать охранную грамоту Георгию Валентиновичу.

— Плеханову? — удивляется Бонч-Бруевич.

— Да, да, иначе у него могут быть неприятности, кто-нибудь из наших вспомнит о его позиции, и заберут его как контрреволюционера.

— М-да, — покачал головой Владимир Дмитриевич. — А вы знаете, что Плеханов выступил с воззванием к питерскому пролетариату?

— Ну-ну? — заинтересовался Владимир Ильич. — К чему же он на сей раз призывает?

— Говорит, что напрасно питерский пролетариат взял власть в свои руки, накликает разные беды и тяжкие последствия.

— Ну, бог с ним, как говорят. А молодым членам партии надо его изучать, изучать все написанное Плехановым по философии, это лучшее во всей международной литературе марксизма. Без этого нельзя стать сознательным, настоящим коммунистом. Мы введем философию Плеханова в серию обязательных учебников коммунизма.

— А как поступить с Алексинским?

Владимир Ильич только брезгливо махнул рукой.

— Вы знаете, удивительно бодрое утро, даже спать не хочется.

— Ну уж нет, спать, спать и спать, — говорит Бонч-Бруевич.

— Спать, спать, — говорит Надежда Константиновна, встречая его в квартире. — Ни о чем сейчас разговаривать не будем.

— Ну, спать так спать, — согласился Владимир Ильич.

Он проходит в комнату, откидывает одеяло на постели, снимает тяжелые башмаки и со стуком ставит их на пол. Гасит свет. Сидит на кровати и смотрит на светлую полоску под дверью — когда же наконец Владимир Дмитриевич ляжет спать.

Бонч-Бруевич проверил револьверы — заряжены ли? Положил их под подушку.

Владимир Ильич с нетерпением ждет.

Наконец светлая полоска юркнула в темноту.

Затаив дыхание, подрагивая от радостного нетерпения, Владимир Ильич крадучись подошел к письменному столу, накрыл абажур настольной лампы газетой и включил свет. Прислушался — все спокойно. Выбрал из папки, лежавшей на столе, самый лучший лист бумаги. Осторожно обмакнул перо в чернильницу. Под светом лампы кончик пера вспыхнул синим огоньком. По привычке сдавил виски пальцами, но парика не было. Вздохнул с облегчением.

Сверкающий кончик пера прикоснулся к бумаге и застыл.

"Как назвать? — думал Ильич. — Очень важно — как назвать?"

Решение пришло сразу. Глубже опустил перо в чернильницу, и на белом листе бумаги заискрились синим светом слова:

ДЕКРЕТ О ЗЕМЛЕ

Первый закон новой власти, власти рабочих и крестьян.

Народ победил в революции и должен немедленно ощутить добрые плоды ее.

Ниже, чуть отступя от края, Ильич вывел крупную цифру "1", отчеркнул ее круглой скобкой.

Ленин за столом

Не отрываясь от бумаги, быстро, четкими буквами написал:

Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа.

Поставил точку и зажмурился от нахлынувшего счастливого ощущения.

Миллионы крестьян необъятной России. Еще вчера вы были батраками, бедняками, помещичьими холопами; ваши клочки земли — худшие клочки — ютились возле огромных латифундий помещиков; земля, которую вы обрабатывали своими руками, была в плену, недоступна вам и так желанна и так нужна. Труженики деревни, вы проснетесь утром свободными гражданами свободной страны, вся земля ваша, и все, кто трудится на этой земле, тот и пользуется ее благами.

Четко и ровно ложатся на белый лист бумаги простые и великие слова.

На рассвете 26 октября 1917 года вековая мечта мужика, смутная и часто неосознанная, жадно искавшая выхода из неволи, взрывавшаяся войнами под водительством Степана Разина, Емельяна Пугачева, бунтами и расправами над барами и помещиками, была осуществлена победившей революцией пролетариата.

И вот уже не мечта, не программа, которую надо отстаивать, а выстраданный народом, отвоеванный большевиками незыблемый закон. Закон на века!

Владимир Ильич взял лист бумаги за углы, приподнял его и шепотком прочитал. Он чувствовал себя по-человечески счастливым.

Надо немедленно представить съезду Советов, утвердить, размножить в сотнях тысяч экземпляров, скорее разослать во все уголки России. Раздать солдатам, которые повезут в деревню весть о мире и о земле. "А вдруг по дороге за неимением бумаги раскурят и расскажут потом не так, не точно?" Эта мысль встревожила Владимира Ильича. Надо вместе с Декретом выдать каждому пачку бумаги на табак. Хорошо бы получить с издательских складов прошлогодние календари, календари этого года — год-то кончается. И из листков отрывного календаря, наверно, удобнее закручивать козьи ножки. Надо поговорить с Бонч-Бруевичем.

Владимир Ильич не мог сидеть в одиночестве со своим счастьем.

Он осторожно приоткрыл дверь, на цыпочках прошел через комнату Владимира Дмитриевича в столовую, где спала Надежда Константиновна.

А она не спит. Стоит у окна, закутавшись в платок, повернула к нему лицо, глаза сияют. И не удивилась и не попрекнула, что он не спит. Разве уснешь в такую ночь!

— О чем думаешь? — спросил Владимир Ильич.

— О многом. О счастье.

— Я тоже. Хочешь знать, как звучит первый закон новой власти?

— Закон? — Брови у Надежды Константиновны высоко поднялись. — А нельзя по-другому?

— Ты права. Я тоже задумался над этим словом. Слово "закон" связано со всем беззаконием царской России. Уж очень опостылело это слово народу. Я назвал этот закон декретом.

— Декрет… декретум, — повторила Надежда Константиновна, — как во времена французской революции. Что ж, очень хорошо, хоть и иностранное слово. Ну, о чем же он?

— Первые декреты Советской власти будут о мире и о земле.

Надежда Константиновна взяла из рук Владимира Ильича лист бумаги. Стала читать его шепотом, а потом, все более увлекаясь, уже громким голосом. Она смахивала с лица слезы, мешавшие ей читать. "Вся земля… обращается в всенародное достояние… Все недра земли: руда, нефть, уголь… переходят в исключительное пользование государства…" Это величественно!

— Это грандиозно! Великолепно!

Надежда Константиновна и Владимир Ильич оглянулись. На пороге столовой стоял Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. Разве можно спать в такую ночь!

— С добрым утром! Поздравляю вас с первым днем Советской власти! — Владимир Ильич идет ему навстречу, широко раскинув руки. — Смотрите, какое чудесное утро! — Он отдернул занавеску на окне.

По булыжной мостовой пляшут солнечные блики, по улицам громыхают грузовые машины, куда-то спешат люди, громко разговаривая, оживленные, возбужденные.

— Володя, мне кажется, что надо тебе подумать о законе, который уже существует, — о восьмичасовом рабочем дне, а твой рабочий день. — Надежда Константиновна взглянула на часы, — длится уже сорок восемь часов.

— Есть закон, но пока нет декрета, — ответил, смеясь, Владимир Ильич. — И не пора ли нам вернуться в Смольный?

1966

Просмотрено: 192