Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Концерт Шаляпина

Виноградская Софья | Концерт Шаляпина

- Мария Ильинична, сегодня концерт Шаляпина. Но не в Эрмитаже, а в большом театре, - объявила Саша, едва Мария Ильинична появилась утром в редакции «Правды».

- Знаю…

- Начинается в шесть часов. Я пойду. Придется мне уйти из редакции пораньше…

- Вижу, мой пострел везде поспел! Жаль, я не могу, - покачала головой Мария Ильинична, - а то сходила бы. Давно, чуть не с Петербурга, не слушала Шаляпина. Просиживаешь тут все вечера – не вырваться…

- Ну, уж один раз можно. Вот давайте сдадим все раньше – и вырветесь! – уверяла помощница секретаря «Правды».

- Да, надо бы. И Надя тоже никак не соберется. А Ильич сегодня грозился, что пойдет без нас. Соскучился, говорит, по хорошему концерту.

Мария Ильинична вернулась к чтению лежавшей перед нею статьи, почитала недолго и, словно размышляя вслух, недовольно проговорила:

- С чего это придумали нынче устраивать концерты среди бела дня, когда люди работают? Все Анатолий Васильевич мудрит…

Анатолий Васильевич Луначарский – народный комиссар по просвещению – уделял очень много внимания театрам.

- Это мы тут в редакции до ночи работаем, а всюду днем кончают, - возразила Саша, которая была ревностной театралкой и не пропускала ни одной новой постановки и ни одного диспута о театре. – И Луначарский тут ни при чем. Концерт ведь Москва устраивает, приглашает Московский Совет…

Концерт Шаляпина был организован для московских рабочих, общественных и партийных организаций столицы. Было еще совсем светло. Над Москвой стояло легкое летнее небо: ни дымных облаков от лесных пожаров – в то лето вокруг Москвы горели леса, - ни грозовых туч.

Быстрой походкой шагали граждане прямо по мостовой – кто в тапочках, кто в прюнелевых туфельках на веревочной подошве. Ничто не преграждало пешеходам путь – трамваи не шли, извозчики почти исчезли с московских улиц.

Парнишки, ловко сплевывая с губ шелуху, лузгали семечки. Шелуха лежала густым слоем на выбитом асфальте, булыжниках, торцах. Хрустела под подошвами ее серая масса. Улиц не поливали. Ветер вздымал смерчи бумажек, окурков, пыли и кружил все это в воздухе.

По ступеням, ведущим к Большому театру, поднималась толпа. Это никого не удивляло. Время вооруженной борьбы пролетариата за власть было также временем великого движения народа к культуре, знаниям, искусству, театру. Пролетариат штурмом взял дворцы, он становился хозяином страны и хозяином театра. Начиналась эпоха революционного театра. Стены не вмещали новую публику. Спектаклям стало тесно на подмостках, среди кулис. Актеры выходили играть на улицу.

Праздничные зрелища на Дворцовой площади и у Фондовой Биржи в Петрограде, на Каланчовской площади в Москве ночью при свете луны либо огромных прожекторов собирали десятки тысяч зрителей. Актерами в этих постановках были рабочие, красноармейцы. Играл народ!

В то боевое, взбудораженное время театр был неотъемлемой частицей быта огромных революционных масс народа. Вход в театры был свободным.

В толпе, струившейся в этот день между колоннами Большого театра, было сравнительно мало женщин и очень много солидных, степенных, уже в летах, рабочих. Пролетарии московских окраин были самыми ревностными посетителями театра в те трудные, голодные, полные лишений героические годы.

Люди шагали с Крестьянской заставы, Симоновки, Тюфелевой рощи… Шли пешком по пятнадцать верст, чтобы попасть в театр. Партер и ложи занимали теперь рабочие московских заводов.

В тот жаркий день двадцатого года народ, собравшийся слушать Шаляпина, был одет по-летнему. Преобладала «толстовка» - легкая, свободная, длинная блуза со сборками на груди и с поясом.

Женщины – но лишь истинные гражданки революционной столицы – носили на голове красную косынку, как женщины Великой французской революции носили красный фригийский колпачок.

Пионерский галстук еще не мелькал в толпе первых лет революции – пионерские отряды возникли позднее. Та косыночка, которой труженицы повязывали головы, перекочевала потом на детские плечи, обвила шеи ребят. Но вначале пылающая на женской голове косынка мелькала на митингах, демонстрациях, съездах, субботниках.

В день шаляпинского концерта работницы, связанные общим трудом на фабрике, подходили к театру группами. Звенела песня:
Да здравствует Ленин –
Вождь революции…

Резко обрубая такт, исполняли припев:
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов!
И, как один, умрем
В борьбе за это!

Новая музыка для песен революции еще не была написана. Старые мелодии служили революции.

Перед концертом под колоннами Большого театра происходила, как всегда, бойкая перекличка:

- Эй, братия басманная, меня подождите!

- Сущевцы, айда к нам в ложу!

- Не выйдет, сущевцы в партер пошли!

- Куда прешь, городской район? Честь и место Симоновке!

- «Циндель», «Циндель», к нам! – кричали со ступеней.

- «Циндель» сама по себе! – отвечали пролетарки с текстильной фабрики, бывшей «Циндель», высыпая из театрального сквера на площадь перед театром.

- Вот как зазнались на «Цинделе». С Крестьянской заставой не знаемся!

- Зазнались! Мы сегодня у самой царской ложи сидим.

Сашу, пробиравшуюся в этой шумной, радостно настроенной толпе, где ласково перебранивались районы, тоже окликнули, окружили. К ней подошли двое. Один – синеглазый, оглушительно хохочущий крепкий детина в белой косоворотке под распахнутой кожанкой, со странной фамилией БашА; другой – сдержанный, угрюмый, с портфелем в руке, бывший повар. Это были председатели соседних районных Советов Москвы. Они сжали тонкие Сашины руки своими сильными руками. Началась игра – как долго Саша вытерпит боль. Затем все трое вошли в вестибюль и поднялись в ложу.

Зал большого театра быстро наполнялся. Саша села в правую ложу бельэтажа и, наклонясь над барьером, внимательно всматривалась в левую, ближайшую к сцене, правительственную ложу. Ленина там не было.

«Не вырвался!» - решила она.

Театр уже гудел. Здесь встретились сегодня люди хорошо знакомые – по ссылке, подполью, эмиграции, по дням и ночам московского восстания пятого года, по партийной работе, по труду на фабриках, заводах…

Восклицания, шутки, раскаты смеха, хождение из ложи в ложу, похлопывание по плечу, оклики, шуршание газет, топот на лестницах, шарканье по паркету – все сливалось в непрерывное, сплошное гудение. Партер уже чернел от голов, именно чернел – так много было народу. Густо заполнились ложи. Шесть часов. Вот-вот начнется концерт. Но шум не стихал.

Вдруг в разных концах многоярусного зала взметнулись какие-то выкрики.

Люди в ложах наклонялись друг к другу, тянулись куда-то, вытягивали шеи и всё старались рассмотреть что-то внизу, в партере. Все чаще в гудение театрального зала вливались непонятные Саше протяжные гласные: «Е-е-еи-и-и!» И прежде чем Саша сообразила, что означают эти выкрики, один из ее спутников, наклонившись к ее уху, сказал:

- Ленин в театре!

И кивком головы, вытянутым подбородком, движением глаз показал: вон там.

Он показал не в направлении той, боковой, правительственной ложи, где, полагала Саша, мог сидеть Ленин, а вниз, в партер.

Саша перегнулась через барьер. В седьмом ряду, нет, в шестом, близко к проходу, Саша увидела Ленина. Он сидел в спокойной позе ожидания, откинувшись к спинке кресла плечом, облокотившись, чуть подавшись головой в сторону и слушая, что говорит сосед.

Эта поза терпеливого, казалось, безмятежного зрителя, ожидающего начала концерта, была столь необычной для Ленина, так не вязалась с представлением о нем…

Как и весь народ, Саша видела обычно Ленина на трибуне, когда он обращался к массам: со сцены Большого театра, с кухонного стола на «Трехгорке», с эстрады Колонного зала, с балкона Московского Совета… Все знали и видели: если Ленин сам не выступает, сидит в президиуме, то и тогда он сидит не праздно, не бездействует – переговаривается, советуется, то и дело поворачивает голову, кого-то ищет, подзывает, что-то пишет, рассылает записочки, с кем-то спорит, что-то обдумывает. Ленин – весь движение. И, словно в центре вихря, все вокруг Ленина в движении.

И на этот раз все пришло в движение, едва народ увидел Ленина. Но то, что теперь Ленин был только зрителем, бездействующим и спокойным, казалось невероятным всем остальным зрителям.

Нет, так быть не может! Так не бывает! Сейчас что-то произойдет. Ленин, наверное, встанет, поднимется на сцену, обратится к народу – чувствовали товарищи.

А Ленин по-прежнему сидел, откинувшись на спинку кресла.

Между тем огни в зале погасли. Только светились надписи «Выход» да под сценой, в оркестровой яме, над пустым пюпитром дирижера почему-то горела лампочка.

Саша все пристальней всматривалась в знакомые очертания ленинской головы. Иногда он наклонялся к своему соседу, и сверху было видно, как, сблизив головы, они о чем-то переговариваются. Рядом с Сашей, в ложах и позади нее, - возгласы, вопросы:

- С кем он?

- Кто это рядом с Ильичем?

- Это – Беленький, - донеслось до слуха Саши.

«Что-то не похож!» - удивилась Саша. Гриша Беленький, секретарь Пресненского райкома, часто бывает в «Правде» у Марии Ильиничны. Они знакомы с Парижа, по эмиграции. Он худой, очкастый, бородатый, длиннорукий. А сейчас рядом с Лениным другой, лысый дядя.

«Ну конечно, Беленький!» - узнала наконец Саша. Тот Беленький, который охраняет Ленина после ранения.

Ильич не хотел, чтобы его охраняли, всячески противился, злился, мрачнел, но, как очень дисциплинированный член партии, подчинился постановлению Центрального Комитета.

Беленький – чекист, большой, здоровый дядя, скромный, невзыскательный, одетый кое-как и бог весть во что, слывет добрым. Но у него удивительно зоркий, даже грозный взгляд. Белки глаз всегда красные, воспаленные: недосыпает. Ходит грузными шагами, медленно, озирается. Он охраняет Ленина не назойливо, старается не надоедать.

Если Ленин выезжал без семьи, один, Беленький оказывался всегда рядом. Первое время всегда просил у Ленина извинения: «Партийное поручение, Владимир Ильич», - и садился в его машину.

А так как Ленин уважал человека, который предан работе, соблюдает дисциплину, особенно партийную, то он относился с уважением и к своему невольному спутнику. В машине они сидели, как два товарища, члены одной и той же партии, назначенные каждый на свой пост.

Так бывало всегда, так повторилось и в этот летний день двадцатого года, когда наступал Пилсудский. Узнав от Марии Ильиничны, что Ленин собирается в концерт один, Беленький занял в партере место рядом с Ильичем. Здесь и увидели Ленина товарищи.

Когда дрогнул тяжелый занавес и обе его половины, тяжело колыхаясь и свертываясь на ходу, разошлись, в театре кричали:

- Ле-ени-ин!

- Ле-ениин!

Выкрики множились, росли. Все новые голоса вступали в невероятный хор приветствий. По всему залу, этой гигантской коробке с вызолоченными ярусами и пурпурными барьерами, нремело:

- Ле-е-ени-и-ин!

Саша не отрываясь смотрела вниз, в партер. И видела – Ленин все больше вбирает голову в плечи. Он не оглядывается по сторонам и что-то настойчиво говорит Беленькому.

Инстинктом Саша чувствовала – Ленину неловко. Что он говорит Беленькому? О чем они переговариваются?

А занавес между тем застыл, открыв прохладную пустую сцену театра, ровно освещенную невидимыми лампами. В проходе между левыми кулисами, где стоял рояль, Саша увидела высокую черную фигуру с ослепляюще белой грудью и белым лицом. Шаляпин шел на сцену.

Вот он уже миновал последнюю кулису, вот занес ногу, чтобы сделать еще один, последний шаг, который выведет его на сцену. И вдруг Шаляпин отступил, стремительно подался назад, словно его отбросило ударом. Это звуковая волна – «Ле-е-е-ни-иин!» - достигла певца.

Саша, полная смятения, следила теперь за тем, что происходило в левой части кулис, куда отступил Шаляпин, и одновременно за тем, что происходило в партере. Неожиданно она увидела внизу красный бархат сиденья – четвертое кресло было пустым. Прежде чем Саша поняла, что это Беленький покинул свое место, что это его фигура движется к проходу, она увидела: Ленин тоже поднялся и, наклонив голову, подняв плечи, идет вслед за Беленьким.

Выйдя из ряда, они пошли по проходу, разделявшему партер. Но пошли не к выходу из зала, а вперед. Теперь их фигуры были освещены светом, падавшим со сцены. А ряды, мимо которых они проходили, поднимались, дыбились. По залу катился гул оваций. Он низвергался и сверху, с необъятных ярусов. Два человека – Ленин позади, его спутник впереди – стремительно уходили от этого шквала вперед, к сцене.

«Куда они идут?» - недоумевала Саша и увидела: вот оба подошли к барьеру, вот повернули направо и пошли вдоль первого ряда. Саше и всем сидящим в первых ложах стал виден ленинский профиль, затем все лицо. Ленин шел, опустив свою большую светлую голову, шел хмурый, стремительный, весь – плечами и грудью – подавшись вперед, словно от ветра или вихря, дувшего в спину. Но то был не ветер, не вихрь, а ураган, подлинный ураган приветствий, аплодисментов, оваций, восторга, энтузиазма, ликования, любви. Этот ураган чувств колыхал и раскачивал две с лишним тысячи людей.

Между тем Беленький достиг дверцы, ведущей в оркестр, открыл ее, пропустил Ленина и спустился вслед за ним по маленькой лесенке. Ленин прошел между пустыми пюпитрами. Последний раз мелькнул его затылок, и Ленин исчез.

«Ушел! Перешел на другое место. Скрылся от оваций. Наверное, в ложу…» - так говорили все и так думала Саша.

А шквал «Ле-е-ни-ин!», бушевавший с такой силой, катившийся с оглушающим рокотом и ревом, стал стихать, по мере того как Владимир Ильич уходил. В ложах усаживались, возбужденно разговаривали. Последняя волна замерла.

На сцене появился Шаляпин. Он пел для народа, свершившего революцию. Пел все лучшее. Пел самое любимое.

В антракте люди ходили из ложи в ложу, ходили по рядам и, как во хмелю, восклицали:

- Ну и Шаляпин!

- Как поет!

- Шаляпин Федор, мужик, крестьянский сын!

- Душу вымотал всю, как есть!

- Что хочешь отдам за его песню!

- Федор Шаляпин – певец народа русского, вот он кто!

- Хорош, до чего хорош!

Под конец Шаляпин пел «Улицу». В соседней с Сашей ложе пожилой рабочий в синей сатиновой косоворотке, аккуратно зачесанный на косой пробор, с длинными рожками темных усов, услыхав эту надрывную песню про улицу широкую да жизнь одинокую, вдруг уронил на плюшевый барьер свою седую голову и зарыдал… Концерт окончился, но никто не уходил. Шаляпина со сцены не отпускали.

- «Дубинушку»! – раздалось в зале, и тотчас, словно был дан сигнал, отовсюду понеслось: - «Дубинушку»!

- Просим «Дубинушку»!

- Даешь «Дубинушку»!

- Даешь!

- Товарищ Шаляпин! – неожиданно с пронзительным визгом взлетел к ярусам высокий, отчаянный женский голос. – Женщина-пролетарка требует «Дубинушку»!

Театр захохотал, захлопал:

- Даешь «Дубинушку» - и никаких гвоздей!

Шаляпин вышел на авансцену. В зале зажглась гигантская люстра. Все стихло.

Шаляпин обратился к залу:

- Ну что же, спою «Дубинушку». Но, - певец поднял красивую белую руку, далеко высунувшуюся из крахмальной манжеты, - выговариваю наперед: я буду петь, а вы мне подтягивать. Условие: чтобы весь зал…

Шаляпин повернул вытянутую руку ладонью вверх, слегка согнул длинные пальцы, собрал их вместе и, сделав это собирательное движение, повел рукой к себе, словно стягивал голоса двух тысяч человек, находившихся в театре. Так ямщик натягивает вожжи.

- Подтянем! Согласны! Ухнем! – отвечал хором театр.

Шаляпин чуть отступил, словно для разбега, для броска вперед, запрокинул отчаянно-удало свою красивую голову, прикрыл глаза и затянул песню – широкую, мощную, буйную, отчаянную, как народ, как вся его бескрайняя страна. А народ вставал от партера до самых верхних ярусов и стоя подтягивал:

Эй, дубинушка, ухнем!
Эй, зеленая, сама пойдет!
Подернем! Подернем!
Да ух-не-ем!

Шаляпин вытянул последнюю ноту долгой нитью такой высокой, такой тонкой. Она не кончилась, не оборвалась, а истаяла в воздухе, как дымка.

* * *

На следующее после концерта утро, сидя в редакции, Саша нетерпеливо поглядывала на часы: скоро ли придет на работу Мария Ильинична? Интересно узнать, куда все же спрятался Ленин? Из какого уголка слушал он Шаляпина?

Около полудня появилась Мария Ильинична в своей неизменной английской блузке в полоску, с мелкими застроченными до конца складками, в темно-серой до полу юбке с высоким корсажем. Соломенная шляпка с репсовой лентой на тулье скрывала прическу.

Пока Мария Ильинична доставала из ридикюля ключи, надетые на металлическое кольцо, проводила ладонью по чернильному прибору и телефону, проверяя, хорошо ли вытерта пыль, Саша с юным возбуждением рассказывала ей, как вчера на концерте Шаляпина Владимир Ильич так здорово спрятался от оваций, что никто его больше не видел

.

- Никуда он не спрятался! – перебила ее Мария Ильинична и, стерев с пальцев пыль, мрачно добавила: - Он ушел из театра, совсем ушел… Так Шаляпина и не слушал.

Саша ахнула:

- Зачем же было уходить? Ведь Владимир Ильич так любит музыку!

- Вот именно потому, что Владимир Ильич так любит музыку. – И вдруг вспылила: - Брат вернулся домой возмущенный. «Наша публика, говорит, совершенно не умеет вести себя в концерте. Идут слушать Шаляпина, а устраивают овацию Ленину… Это неуважение к артисту!» И в самом деле, - горячилась Мария Ильинична, - ведь на концерте были наши товарищи, партийцы, сознательные рабочие. Это тем более недопустимо. Вот он возмутился и ушел. Что ему было делать?

- Мария Ильинична! Но ведь это делали не подумав, - пробовала объяснить Саша. – Это было в таком порыве… Я сама видела. Это от любви. Владимира Ильича так любят, что невозможно…

- Любить тоже нужно с тактом! – вновь перебила Сашу Мария Ильинична. – Видят, человек пришел на концерт, тоже хочет послушать Шаляпина, и не надо ему мешать.

Саша ничего не ответила. Она сидела притихшая, смущенная. Ей было стыдно, оттого что она даже не подумала, что Ленин может оскорбиться за артиста. Из двух тысяч собравшихся в театре никто не догадался, что Ленин покинул концерт, потому что ему неудобно перед Шаляпиным.

А Мария Ильинична еще долго негодовала:

- Так редко удается послушать музыку – и ушел! Так трудно было выбраться на этот концерт! Он даже заседание отложил, хотя никогда этого не делает… Сам указал, где хочет сидеть, сам… - Мария Ильинична не закончила фразу и махнула рукой. – Не дали послушать!..

Из книги Софьи Семеновны Виноградской "Искорка. Рассказы о В.И. Ленине". Издательство "Детская литература", Москва, 1971 г.

Просмотрено: 204