Лениниана - произведения искусства и литературы, посвящённые Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину). Живопись, скульптура, кино, литература, филателия, фалеристика, фольклор, театр и многое другое.



Детям о Ленине | Письмо Ильичу

Замойский Петр | Письмо Ильичу

I

У Парфена, Прошкина отца, нужда родилась на десять, а может, и больше лет раньше его. Кто ее знает, когда у кого родится нужда, только после скачивай с шеи. Знал Прошкин отец, что живет он вечно не как люди и все-то мается. Люди как-то изворачиваются, хитрят, добиваются, а его, Парфена, вот засосала, загрызла, заездила нужда. И хоть бы эта самая нужда облик, что ль, какой имела, говорила бы, двигалась, ну, тогда бы и легче бороться. Тогда, может быть, Парфен, хоть и не злой по природе человек, ну, в зубы, что ль, ей дал. А то ведь нет – не видно. Уж не к куче ли ребятишек она пристала, или на роду карандашом так накарябано, чтоб век с ней возиться? И уж чего-чего Прошкин отец с ней не делал: и богу молился, и побирался, и стадо пас, и по работникам шлялся, - нет, не отстает, да и на… Один раз в полночь даже из поля чужие снопы украсть хотел, - и мерина запряг, и гнет положил, и Прошку посадил, но совесть не позволила.

Тьфу! Прошкину отцу петля.

Богачи по деревни – им что? – смеются:

- Эй, нужда, как дела?

- Эй, нужда, много хлеба?

- Слышь, нужда, опять у тебя мерин лежит под плетнем и брюхо ногой чешет.

- Поди сюда, нужда.

- Наймись, нужда, в пастухи.

- Иди с сумой.

Смеются богачи.

- Да ну вас к черту!

- Ха-ха! Рассердилась, нужда? Аль брюхо подвело?

- Вот придет «время»…

Одно у Прошкина отца утешенье: придет «время». Какое это «время», когда оно придет, откуда – никто не знал, да и сам Парфен не знал, а спросят – молчит. Вот утробой своей чувствовал, что придет «оно» - и все пойдет по-другому.

- А тогда?..

- Что – тогда?

- Чу…

Прошка – парень лупоглазый. Уши стрелками вверх, нос кукишем, а сам с кукиш.

- Когда же это?

- А вот погодь.

Прошка знал: это будет тогда, когда он, Прошка, вырастет большой, уйдет в город, попадет в старшие приказчики и будет отцу помогать. Это-то и будет «время».

Стало быть, нужно ждать.

Прошка ждал. Ждал, а старшина успел за подати корову свести, а перед самым севом мерин сдох.

Прошка плакал. Говорил, как большой:

- Вот и поживи тут.

От братьев с фронта ни слуху ни духу. Им, братьям, что? Собрала мать онучи – и отправляйся на казенные хлеба. А вот каково Прошке, когда отец и совсем слег и совсем слег в постель!

- Ты хозяин.

Да, хорош хозяин! Ведь ему только девять лет, ему еще по улице бы бегать, а он делает серьезное лицо и говорит, как большой.

Как-то из волости приехал нарочный верхом – и прямо к старостиной избе.

Выбежал староста, созвал десятников, и скоро у старостиной избы собралось все село.

Кто-то читал газету, кто-то кричал.

Потом Прошка видел, как весь народ двинулся по улице, и были они все веселые и радостные.

И услышал тут Прошка незнакомое слово:

- Революция!

Долго говорил учитель, размахивая руками, еще дольше кричал писарь. Голова у писаря лохматая, сам он весь корявый, с кривыми ногами.

Кричали о том, что в Москве революция, что теперь вся земля – народу, власть народу, а помещиков гнать.

Не понимал Прошка этих слов, но понял из них одно:

- Пришло… «Это самое»… пришло.

И влился тогда Прошка в толпу, потом пробрался вперед и стал ходить по селу с красным знаменем.

- Революция!

II

Сколько Прошка видел в эти три года – и не перечесть. И старшину с урядником из села прогоняли, и кулаков в город возили, и лошадей мобилизовывали, и солдаты в деревню с винтовками приезжали. А самое главное – каждый день руками власть выбирали…

Поднимут вверх – власть, другой раз поднимут – другая.

Хоть весь день стой да поднимай, и все новая власть будет.

А то как-то пришел домой с фронта Степан, которого раньше все урядник в город возил.

На голове – штык, на поясе – штык, на винтовке – штык, а на лбу – звезда. Ремень во всю спину, как шлея, а на ремне:

«Пуф… Даешь буржуя!.. Ваших нет…»

Каждый день собирал народ и надрывно о чем-то все кричал, будто кем-то обиженный. А кричал он им о каких-то буржуях, о революции, Ленине и кулаках.

Но тяжело на сердце у Прошки. Хоть и прогнали из комитета лавочника с церковным старостой, хоть и посадили бедняка, а все-таки тяжело. Видел Прошка, что кругом будто все изменилось: и люди изменились, и избы, и он сам. Прошка поумнел, а вот она, нужда отцовская, еще осталась. Она не изменилась. Так же щиплет, так же сосет… И не мог с ней бороться Прошка; не мог и обессилел его отец.

И не хотел отец ехать в имение с дядей Кузьмой, чтоб драть с амбаров железо, и не хотел привести племенную телку для разводу. Куда уж ему с его грыжей донести железную борону!

Плохой его тятька. То ли дело шабер. Припер трубу с паровика. Или дядя Фонька с теткой Лукерьей – двух шленских овец и барана. Зеркало одно до потолка.

Поглядится в него тетка Лукерья, шмыгнет носом и засмеется: барыня, мол.

А Илья Киркин – все село завидовало – сам на себе дверь с светлыми скобками приволок, шкаф с шестью затворками, и все за стеклом.

«Нет, плохой тятька, больной».

Вот уж и зима наступила, а он все лежит на печи и стонет.

- Много настонешь хлеба-то?

Веревкой живот укрутил.

- Ты хозяин.

- Да, хорошо говорить – я хозяин. А каково это мне? Ведь я маленький.

Нет. Прошка не маленький. Он – большой. Поди-ка, выгони его из Степановой избы, где мужики собирались каждый день.

Степан ему говорил:

- Прошка, пришло время. Тебе надо быть с усами, вникай в дела и слушай.

А мать дома говорила:

- Отец – кислятина и размазня. Не будь в его. Иди в люди и суй нос туда, куда не суют. Ударят – чхни, засмейся и опять суй, вдругорядь ударят – малость отодвинься.

Мудрость мать, хитрая. Прошкина мать всю жизнь попадье и попу портки стирала. Вот кабы не ребятишки, она бы нужде этой все глаза повыцарапала.

- В Совет ходи, к Степану ходи, больше слушай.

А разве Прошкины уши ватой заткнуты? В Совете про разное говорят, о большевиках много говорят.

Богачи – худое, бедняки – хорошее.

И когда кто-нибудь из сельских самогон пил да с богачами якшался, Прошка сердился:

- А власть чья?

- Бедных.

- Ага, бедных? Так и стойте за бедных и не водите компании с кулаками. Зачем пьете, зачем на бедных затылками глядите?

- Молокосос ты.

- А Ленин что сказал?

- Что он сказал?

- Забыли?

- Напомни.

- Знаю я.

- Знает… Дела-а!

Увидит всех, отчистит, плюнет и уйдет к Степану.

III

Степана Прошка слушал с открытым ртом и не пропускал ни одного слова.

Прошка как-никак был грамотный и брал по несколько книжек у Степана. Из них узнал, что такое революция, коммунисты и Ленин. Степан заметил, что Прошка все спрашивает о Ленине, и раз вечером сказал Прошке про всю ленинскую жизнь.

- А ты его видал?

- Да, говорил с ним.

- О чем говорил?

- О земле и крестьянах.

- Ну-у?

Прошка не любил длинных слов.

- Крестьяне и рабочие – одно. Власть ихняя.

- Соли, матерья дадут?

- Все будет.

- Рабочим хлеб нужен.

- Дадим.

И незаметно, простыми словами Степан объявил Прошке, как и всем мужикам, о том, что наболело в сердцах…

А ведь и Прошка мужик, и он хозяин. Отец лежит на печи и охает, а ног на пол спустить не может: сил нет.

И когда Прошка сидел у Степана, ему было легко и радостно, но как только приходил домой, снова становилось тяжело и невыносимо. Хозяйство Прошкино рушилось, летело в прах, а вместе с хозяйством летел в прах и Прошка. И нередко у Прошки щемило сердце, а жгучая боль грызла нутро. Слезы давили глаза.

А тут еще маленькие орали и просили хлеба, и мать плакала и прогоняла его с Гришкой побираться по улице.

В два месяца у Прошки случилось два горя: умер Степан от грудной раны, и от сухоты мать слегла в постель. Прошка заметался по соседям, родным, знакомым, но соседи хлеба не дали, родные были такие же, как и Прошка, а знакомые уже давно раззнакомились.

А один раз вечером отец заохал, захныкал, а мать застонала и, обняв ребятишек, заплакала враспев голосом. Ребятишки прижались к ней, терли кулачками глаза и все просили, чтоб она не «надрывалась и что им совсем и не нужно хлеба».

У Прошки задрожали губы, а в глазах забегали красные радуги. Уткнувшись в угол, он беззвучно задергался всем телом. А мать, раскачиваясь на кровати, все причитала:
И хто-о нам помо-жет…
И хто-о пожа-ле-ет…

И никто не мог ответить матери…

И тогда она бросила на печь отцу горькие упреки:

- Глина ты, глина. Размазня и кислятина. Нелюдим. Людей ты боишься. Век с тобой маюсь. Хоть подохнуть бы мне!

И от этих слов еще тяжелее стонал и охал отец. Кашляя, он глухо всхлипывал и тер вспухшие от слез глаза.

Прошка не выдержал и убеждал в Совет. По дороге вяз в сугробах, жег себе голые пятки колючим снегом и несколько раз падал в ухабины, сшибаемый бураном.

В Совете, глубоко уткнувшись в бумаги, сидел один секретарь и клевал носом в сонной дремоте.

Прошка посмотрел на него, стало жаль, вспомнил Степана, бросил мельком взгляд на расклеенные бумажки по стенам и заметил, что у них оборваны края.

«На папироски», - подумал Прошка.

Когда он вышел из Совета, его снова подхватил буран.

Буран выл дико и сумасшедшие. Будто и он был против Прошки.

Долго, хлестаемый снегом, без всякой мысли в голове, бродил Прошка по селу. Он и сам не знал, зачем он ходит и чего ищет. Продрогши до костей, он заметил, что подошел к дому. Все уже спали. Зажег коптилку с постным маслом, которая тут же бросила к потолку вонючий клубок копоти, и сел за стол.

На столе валялся раздобытый кем-то сухарь хлеба и кружка воды.

После сухаря в животе еще сильнее защемило, и голова пошла кругом. Отпив воды, он почувствовал, что ему легче. Облокотившись на стол, Прошка глубоко задумался.

Почему-то выплыл в памяти Степан… его рассказы про Ленина

И вдруг жгучая мысль ударила в голову и застучала в висках. Сердце учащенно забилось, руки задрожали, и – удивительно – стало необыкновенно светло и радостно.

- Да, Ленин.

А за окном по-прежнему выло, ухало, грохотало, а в отдушине трубы взвизгивало жалобно-дикими голосами.

- Да… только… страшно!

Рука задрожала и потянулась к сумке с книгами.

Лихорадочно вынул тетрадь, карандаш, прислушался, все ли спят, и разложил все на столе.

Потом испуганно-радостно вздохнул и вывел:

Дяденьке Ленину

Тряхнул космами и решительно:

«От Прошки»

«Это я тебе пишу, дяденька, я, Прошка, Парфена Дудкина сын.

Ты живешь там, в городе, а я тут с тятькой в деревне маюсь. А деревня наша большая, от города далеко. А у тятьки грыжа выходит наружу. А мамка все лежит да охает, а хлеба у нас совсем нет и есть нам нечего, а богачи нам не дают. Мамка попадье портки не стирает, руки у ней нарвали, а нас все по своей улице побираться прогоняет. Нынче гнала, а я не пошел. Гришка пошел. А тятька наш, Парфенов его зовут, - может, и слышал, - с грыжей все возится. Да он у нас какой-то вялый и всю жизнь согнувшись ходит. Теперь он уже не ходит, а лежит. Бывало, спросишь: «Тять, ты что так ходишь?» - а он: «Нужда, сынок, на плечах».

Ты нам, дяденька, я знаю, распоряжение дал, чтоб нам землю дали, - ее нам дали, это верно, только она без толку. Мерин ведь у нас перед самым севом, давно еще, сдох. Так-то он был худой, а теперь и никакого нет-то у нас ни мерина, ни коровы. И чего мы будем делать – не знаем сами. В Совете советники нам не помогают, а отец все лежит и ждет какого-то «времени» и богу молится, а я ему и говорю: «Время пришло, а в бога не верь: бог – это обман». Тятька ругается…»

Прошка остановился, глаза застлала мгла. Весь он качнулся вперед, всхлипнул и – сквозь слезы:

«Тяжело мне, дяденька, вот как тяжело. Мне вот 12 лет, а нужно хозяйничать. Нас в семье «агафон» целый, и все просят хлеба. Чего делать мне – и не знаю. Братья на фронте. И вся-то моя надежда на тебя. Оттого тебе и пишу. Ты ведь поймешь. Ты – уж я-то знаю – добрый…

Вот что, дяденька Ленин, если, в случае, тебя отпустят или сам отпросишься, ты выбери время как-нибудь там весной и приезжай к нам в деревню. Зимой не езди: деревня наша далеко от города, а если поедешь в санях, обязательно простудишься аль отморозишь руки и уши. У нас хоть самовара и нет, ну, да найдем. Чать, дадут шабры… Вот изба только у нас по-черному, но ты как-нибудь не измараешься. Приедешь – я много-много кое-что шепну на ухо. Я уж знаю что. Я вот иногда сижу один и думаю и обязательно чего-нибудь надумаю. Говорить мне тут не с кем, отец не разговорчивый, мать все ругается.

Отсюда до станции мы отвезем тебя на телеге. Я сам отвезу тебя на чьей-нибудь подводе, а может, председатель и очередную даст. Не даст, - я после кому-нибудь отработаю за лошадь.

Дяденька, а я тебя – только ты чу! – во сне часто вижу. Что это такое? Ты, поди, веришь в сны, а я вот и не верю. Вчера мамка меня ругала: «Ты, говорит, уши пропел со своим Лениным. Молись на него. Может, он тебе фунт соли пришлет». Ты ее, дяденька, прости. Баба она темная, не понимающая и грамоте сроду не училась…»

На кровати завозились ребятишки. Один из них что-то забормотал. В зыбке запищал ребенок.

Проснулась мать.

Прошка сложил письмо и уткнулся в книгу.

Мать вскинула сонными глазами:

- Ты что делаешь там?

- Читаю.

- Вторые петухи орут. Ложись спать.

- Сейчас, мама.

Мать закрыла глаза, а Прошка продолжал:

«Э-э, горе! А видно, уж поздно. Ну, вот что: приезжай. Меня ты живо найдешь. Я – лопоухий такой, маленький. Коль не выберешь время, письмо шли. Мы с тобой письма будем друг другу слать. Пиши больше – все разберу.

Ну, вот что, дяденька, - это тебе на ухо, - у меня в голове одно: вырасту большой, впишусь в партию и буду драться с нуждой.

Нужда – это буржуй.

Вот и все.

Адрес мой: село Соболевка, Чембарского уезда, Пензенской губернии, Парфена Дудкина сыну Прошке.

Приезжай, я жду.

Вот.

Писал и сочинял тебе Прошка».

Он несколько раз передохнул запалой грудью, пробежал письмо, что-то вычеркнул, вписал, слепил из бумаги конверт, положил сажи в чернильницу, помешал и уже пером написал:

В Москву, получить ЛЕНИНУ.

Утром до рассвета шмыгнул к почте, опустил в ящик, облегченно вздохнул, прибежал домой и стал ждать.

Он был уверен, что дядя Ленин обязательно ему ответит. Ведь он в письме всю правду написал, всю душу выложил.

- Ответит!

IV

И… чудо. От такого чуда у Прошки запыхалось в груди. Он ног под собой не чувствовал, когда за ним и за его отцом пришли звать в Совет.

- Бумага вам от Ленина.

В Совете стоял человек в кожаной куртке. Он, улыбнувшись, и Прошке и его отцу прочитал:
РСФСР
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ
СОВЕТА
НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ
________
МОСКВА,
КРЕМЛЬ
26.XII-1920 г.

ЧЕМБАРСКОМУ
УИСПОЛКОМУ
ПЕНЗЕНСКОЙ ГУБЕРНИИ

Прошу обратить самое серьезное внимание на бедственное положение крестьянина села Соболевки, Дудкина Парфена. Выдайте ему из собеса одежду и лошадь, как семье красноармейца. Из уземотдела отпустите леса, из упродкома – хлеба.

Сына его, Прокофия, отправьте в городскую школу первой ступени на государственное содержание. Также обратите серьезное внимание на действия местной власти и на ее отношение к беднякам.

Об исполнении донесите мне.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СНК – В. УЛЬЯНОВ (ЛЕНИН).

Уже будучи в городе, долго, бывало, после занятий Прошка все глядел и не мог наглядеться на портрет дорогого дяди Ленина

А если кто-нибудь заговаривал о Ленине в укоме или союзе молодежи, у Прошки топырились уши, он весь краснел и впивался глазенками в говорившего.

Ведь это говорили о нем, о дяде, о нем, о хорошем и добром Ленине, который заступается и помогает бедным и за которого он, Прошка, всю жизнь свою положит.

Да что жизнь? Будь их хоть десять – все отдаст.

Просмотрено: 222